– А мне говорили, что у царя Эгея нет детей. Расскажи мне о своей матери.
Я рассказал ему о своем рождении, а потом – в ответ на вопрос – о том, как жил, как воспитывался. Он молча слушал. Когда я упомянул какой-то священный обряд, он потянулся к своим табличкам, заставил меня рассказать совершенно все, быстро записал и кивнул. Потом спросил:
– Ты переменил обычаи в Элевсине. Как это вышло?
– По воле случая, – отвечал я. – Трудно было не приложить свои руки к тому, что мне там довелось увидеть. – И я рассказал ему все как было.
В какой-то момент Минос закашлялся, и я умолк, полагая, что ему плохо. Но царь знаком велел мне подождать, и я понял, что он смеется.
Когда я рассказал царю, как попал в Афины, он спросил:
– Тесей, говорят, ты сам написал свое имя на жребии, приведшем тебя сюда. Это так? Или Лукос попытался найти себе оправдание? Мне бы хотелось знать.
– Он прав, – отвечал я. – Лукос любит порядок. Меня послал сюда бог. Он дал мне знак послужить жертвой за свой народ.
Минос наклонился вперед в своем кресле и вновь поднял лампу.
– Да, так она мне и сказала. Значит, это правда.
Он придвинул к себе чистую табличку и, взяв новую острую палочку, с явным удовлетворением принялся отрывисто выписывать знаки.
– А теперь, – продолжал он, – расскажи мне об этом. Ты говоришь, бог с тобой разговаривал? Ты слыхал голос, который зовет царя? Какими словами он говорит? Быть может, его воля угадывается в звуках музыки или шелесте ветра? Как говорит бог?
Я подумал: «Он прав; не имея свидетельств знатного происхождения, я должен доказать, что действительно слышу голос». Но даже отцу я лишь бегло упомянул об этом, слова не давались мне.
Царь произнес:
– Я буду признателен тебе. Время суровой рукой подгоняет меня. Я пишу книгу о старинных обрядах, а про то, что ты говоришь, не найдешь ни в каких архивах.
Я уставился на него. Удивление сковало мой язык. Я подумал, что ослышался, но не знал, как переспросить. А потому начал какую-то любезную болтовню; однако слова быстро оставили нас, и мы застыли в молчании, разглядывая друг друга.
Он заговорил первым, подперев голову рукой, в негромком голосе слышалась печаль:
– Сколько же тебе лет, мальчик?
Я отвечал:
– Весной будет девятнадцать, если мне удастся дожить до нее.
– И ты слышишь в сумерках голоса летучих мышей, когда они мечутся над тобой?
– Конечно, – ответил я. – Ночь часто просто кишит ими.
– Они кричат для вас, молодых. Когда человек стареет, они не умолкают, но глохнет его ухо. Так случается и с царями, тогда-то и пора задуматься об уходе. Что ощущает твое сердце, Тесей, когда бог зовет тебя?
Я молчал, припоминая. Невзирая на все, я думал, что он поймет меня. Как ни странно, с отцом я не всегда чувствовал это и, подбирая слова, открыл свое сердце в этой небольшой комнатенке звездорожденному Миносу, владыке островов.
Когда я закончил свою речь, тяжелая маска царя опустилась на грудь. Я устыдился того, что утомил его. Но он вновь поднял хрустальные глаза и медленно кивнул:
– Выходит, жертву принес ты, хотя царем является твой отец.
Слова его пронзили меня, в такие глубины не могло проникнуть ни слово моего деда, ни даже мои собственные мысли.
– Неважно, – проговорил я. – Добрый пастырь всегда отдает свою жизнь за своих овец.
Он посидел, обдумывая, а потом распрямился и отодвинул свои таблички.
– Да-да, девочка была права. Признаюсь, я не верил ей. Наш дом просто преследует некий даймон противоречия. Но она не ошиблась в выборе. За смертью приходит рождение. Ты – тот, кто придет, я более не сомневаюсь в этом. – И он начертил в воздухе знак между нами. Хотя предки его давно оставили эллинские земли, я заметил, что он тем не менее не только царь, но и жрец.
Он шевельнулся в кресле и повел рукой, словно бы собираясь расчистить место на столе, а потом качнул головой.
– Эта болезнь передается прикосновением. Иначе я попросил бы тебя сесть и предложил чашу, как подобает мужу, выдающему свою дочь.
Я едва не преклонил перед ним колени. Но понял, что не почтения искал он, а руки, которой можно довериться.
– Повелитель, – сказал я. – Клянусь всем сердцем, рука моя не будет знать покоя, пока я не возведу ее на престол.
Царь кивнул, и я понял, что он улыбается.
– Хорошо, Тесей. На этом покончим с любезностями, подобающими твоему благородству и происхождению. Дочь моя, наверно, сказала тебе, что, кроме них, я ничем не располагаю.
Я что-то ответил, и он принялся рыться среди своих свитков, покачивая головой и время от времени приговаривая, как делают больные, привыкшие к одиночеству. Трудно было даже понять, с кем он разговаривает – с собой или со мной.
– Ребенком он следовал за мной словно тень – черный теленок, дитя нашего позора. Он не позволял мне забыть про себя. Он просил взять его на охоту, на палубу корабля, в летний дворец и плакал, когда я отсылал его туда, где ему надлежало быть. Он называл меня отцом и недоуменно озирался, когда ему приказывали молчать. Я должен был догадаться, что он погубит меня. Да-да, можно только смеяться, но все складывается как в старой песне. Я пренебрег жертвоприношением, и этот поступок навлек на меня смерть. Если бы боги действительно существовали, они не могли бы придумать ничего лучшего.[92]
Он смолк, и я услышал, как шебаршатся мыши за книжной полкой.
– Сейчас меня посещают одни лишь рабы, высокородные остаются за дверью, а ко мне присылают нижайших. Муж во мне уже умер, я даже перезрел для смертного одра. Но царю приходится влачить свои дни, чтобы завершить дело. С этой девочки, Тесей, все должно начаться сначала. – И добавил негромко: – Проверь, не слышит ли она?
Шагнув к двери, я увидел ее, озаренную лунным светом. Ариадна сидела на ограде углубленного в землю святилища. Вернувшись к царю, я сказал:
– Нет.
Минос чуть подался вперед и взялся за ручки кресла. Негромкий голос шелестел за бычьей маской; мне пришлось склониться поближе, чтобы услышать. Запах его тела оглушил меня, но я постарался сдержаться, памятуя сказанное о рабах.
– Я ничего не говорил ей. Она и без того видела чересчур много зла. Но я знаю, что сделает это чудовище. Он пообещает критянам возвратить прежние порядки и уже делает это. Но по критскому обычаю он может править лишь как супруг повелительницы. В древние дни критские миносиды женились на своих сестрах, как это делается в Египте.
Сердце мое замерло. И тишина легла на него, когда я все понял. Теперь я понял, почему великий Минос захотел увидеть танцора с материка, сомнительного царевича крохотного государства, и предложил ему свою богиню. Понял я и почему говорила она об убийстве своего брата, сына своей матери. Она догадалась, потому что видела зло.
