сказала: отдай мешок, сука! – Завучиха рванула на себя ветхую ткань, и та порвалась, в воздухе заклубилась седая пыль.
– Он пустой, поняла? – победно выкрикнула Уля и со всех сил толкнула женщину назад.
Та взмахнула толстыми руками. Ульяна успела рассмотреть темные пятна под мышками. Тонкие каблуки подломились, Надежда рухнула на землю. Глухой удар головы о камень мигом оборвал Улину истерику.
На пятачке еще продолжали драться, кусаясь и скуля, как свора голодных собак, когда Уля осторожно подошла к упавшей на землю женщине. Та смотрела в низкое небо. Безжизненные глаза блестели в тусклом свете. Лицо не выражало ровным счетом ничего – пустое равнодушие, маска куклы, вылепленная сомнительным мастером.
Уля выпустила из рук мешок и побежала.
Ноги скользили по земле, путались в переплетении веток. Поле было неровным, с рытвинами и ямками, заполненными топкой жижей. Уля старалась перескакивать их на бегу, но некоторые попадались под ноги, и ступни вязли в них, норовя потерять ботинки.
«Если сейчас соскочат, – равнодушно думала Ульяна, – ходить мне будет не в чем. Другой обуви нет».
Она бежала, не отрывая глаз от травы, пока в боку не разгорелся пожар. Хватая горький воздух потрескавшимися губами, Уля скривилась от боли, пытаясь восстановить дыхание. Перед глазами плыла трава, смешиваясь в одно пыльное пятно с черными точками, похожими на ленивых мух. Уле тут же вспомнилась наглая мушка, потирающая лапы у куска пиццы в тот день, когда в стенах коммуналки первый раз прозвучали слова об игре. Наверняка муха давно уже сдохла. Мушиный век недолог. Но сейчас Уля была готова ей позавидовать.
Когда в груди перестало клокотать, а воздух наконец проник в легкие, насыщая их пусть горьким, но все-таки воздухом, Уля сумела оглядеться. Далеко позади копошились служки. Казалось, что они стоят в чистом поле, только воздух за ними слегка серебрится зеркальной гладью. Там был выход. Туда нужно было нестись изо всех сил, как только прозвучит свисток.
Уля успела отбежать на приличное расстояние – следовало поскорее вернуться. Не оказаться здесь, когда придет туман. Тогда есть шанс дожить до завтра и попробовать снова. Уля бы так и поступила, если бы черт, которого так отчаянно запрещал ей вспоминать Рэм, не дернул посмотреть, в каком же «здесь» она очутилась.
Ее окружал туман. Еще не плотный, как молоко, но достаточный, чтобы не видеть ничего дальше вытянутой руки. Не зная, зачем это делает, Уля потянулась туда, к ближайшему облаку, опустившемуся на седую траву. Она ожидала почувствовать холодное прикосновение или жгучую боль. Но пальцы нащупали грубый шершавый камень.
Уля вскрикнула, и крик утонул в туманном облаке. Она попыталась отпрянуть, но ноги не слушались. Ладонь ощупывала камни, и Уле казалось, что она откуда-то помнит их прикосновение. Крошащаяся каменной пылью холодная кладка. Серая и бесконечная стена. Стена из полузабытого сна полыни.
Страх нахлынул сбивающей с ног волной. Уля закричала бы, но голос ее покинул. Звуки застревали в горле, царапая его. Она не могла ни двинуться, ни пискнуть. Только трогать ладонью холодные камни и смотреть в туман, ожидая, когда он накроет ее, стирая как ластик.
Не в силах сопротивляться, Уля позволила себе закрыть воспаленные глаза, смиряясь с тем, что случится. Но стоило векам отделить ее от мира, как мир этот заполнила живая тьма. И в первый раз Уля обрадовалась ей как старой знакомой.
Она подалась вперед, продолжая ощупывать пальцами каменную кладку. Вдалеке зажегся тусклый прожектор. Он рассеял тьму, превращая ее в уютный сумрак, казавшийся теперь Уле куда безопаснее реальности. Она успела улыбнуться ему перед тем, как все пространство заполнили тени.
Люди. Сотни тысяч человек. Слоняющиеся из стороны в сторону, сидящие, стоящие и лежащие. Легкие тени и совсем вещные, наделенные смутно уловимыми чертами лиц. Последний раз Уля видела тьму такой населенной, когда Рэм привел ее в метро под площадью трех вокзалов. «Сто тысяч мертвецов», – сказал он тогда, показывая Уле, какой бывает охота полынника.
– Сто тысяч мертвецов, – повторил кто-то скрипучим голосом.
От неожиданности Уля распахнула глаза. Тьма исчезла, уступив место туманной пелене, ставшей еще плотнее, еще молочнее. И из этого облака, как отделившаяся его часть, вышла фигура. Очень худой, абсолютно седой мужчина. Еще не старый, но обесцвеченный, стертый. Если бы туман мог быть человеком – он был бы именно таким. Никаким.
– Сто тысяч мертвецов, – прошелестел мужчина. – Все ходят. Все плачутся. Все зовут. Назад не вернуться. Вперед не уйти. Привязанные душеньки.
Уля попыталась пошевелиться – тело слушалось ее, пусть и с трудом. Но повернуться к незнакомцу спиной она боялась. Казалось, достаточно любого движения, чтобы тот очнулся от странного оцепенения и бросился либо от нее, либо к ней.
– Все друзья на веточке, а они – бедняжки в клеточке, – продолжал бубнить мужчина.
Он определенно был не в себе. То, что когда-то могло называться джинсами, истерлось до состояния полупрозрачной ткани, чудом державшейся на костях. Длинная рубашка, порванная в десятках мест, лохмотьями висела на истощенном теле. Жидкая борода свисала до самой груди. И глаза, подернутые мутной дымкой, беспокойно метались в глазницах.
Уля осторожно попятилась, надеясь остаться незамеченной. Но трава под ней зашелестела.
– Кто здесь? – испуганно спросил мужчина. Развел руки в стороны и двинулся к Уле, щурясь и гримасничая.
Уля видела, как разрезают туманный воздух длинные когти на его иссушенных руках. Под ними собралась каменная серая грязь. Незнакомец сутками копался в пыли. Или выковыривал что-то из осыпающейся стены.
Уля рухнула бы в траву, но руки незнакомца уже подхватили ее. Казалось, что длинные пальцы мужчины живут отдельно от него. Словно разумные, они исследовали Улины плечи, прошлись по груди, дотянулись до подбородка и щек. Наконец мужчина полностью ощупал ее лицо и выдохнул.
– Живая… Меченая…
– Отпустите меня! – прохрипела Уля, и руки тут же ослабили хватку.
– Я – скорбь, – ответил мужчина. – Я – вина. Я давно никого не держу.
Уля сделала два осторожных шага назад, но незнакомец, казалось, уже забыл о ней. Склонив голову, он вернулся к стене, скрытой туманом. Проворные пальцы принялись ощупывать ее, раскачивать камни, проверяя их на прочность.
– Бедняжки в клеточке, – повторил он. – Вы есть, потому что я был. Меня не стало, а вы все равно есть.
Уля отошла еще немного, с ужасом наблюдая, как трясется изможденное тело незнакомца. Она бы еще долго стояла так, но туман всколыхнулся, словно что-то невидимое провело по нему своей ладонью.
Мужчина поднял голову, прислушиваясь, и проворно побежал вдоль стены. В последний момент он вспомнил об Уле. Его лицо вдруг оказалось совсем близко. Испещренное морщинами и шрамами, но все равно сохранившее человеческие черты, оно
