всякий случай прихватила с собой.
На первом этаже горел тусклый свет. Охранник больше не смотрел ночные каналы в своей подсобке, а стоял у выхода. Перешагнувший за середину зрелости, полноватый, в тесной синей форме, он задрал подбородок и сжал кулаки. Гус подошел к нему и потрепал по шее. Охранник тут же опустил голову и зажмурился. Старик что-то сказал ему, в пальцах мелькнул знакомый серый кругляшок. Мужчина дернулся навстречу, высунул язык, как школьник на приеме витаминок в медицинском кабинете, Гус положил таблетку ему в рот.
Рядом с Улей болезненно всхлипнула Ксюша. Когда Гус шагнул на улицу, оставляя блаженно обмякшего охранника у дверей, Уля подумала: сколько же их на самом деле? Служек, готовых умереть за одобрение старика, за серый кругляшок полынной пыли? Охранники, водители, врачи, адвокаты, строители, предприниматели, бизнесмены, политики. Где прячутся они, проигравшие старику и из последних сил пытающиеся быть ему полезными? Оттягивающие встречу с туманом.
– Иди давай! – зашипела Ксюша и схватила Улю за руку.
Было в этом движении столько злобы и желания причинить боль, что Уля вырвалась из липкой хватки и с отвращением процедила:
– Не смей ко мне прикасаться! Поняла, служка?
И та застыла на месте. На ее лице, плоском и безжизненном, не читалось больше ни злобы, ни отчаяния. В неверном тусклом свете спящего офиса она показалась Уле настоящим манекеном, забытым кем-то, кто нес его к витрине, но оставил стоять тут. Бесхозным, страшным, неживым.
– Так ее! Так! – Гус даже руками всплеснул от удовольствия. – А то гляди-ка, раскомандовалась. Забыла место свое, да? Молодец, Ульяна, их нужно держать на цепи.
От его одобрения Уле тут же захотелось сдохнуть, до стало того тошно и вязко. Но она лишь кивнула, сглотнула вставший в горле ком и покорно пошла к машине, которая ждала снаружи. Ксюша поплелась следом, тонко поскуливая, как побитая сучка. Охранник верным псом проводил их до дверей.
– Чертова собачья стая, – неслышно прошептала Уля.
«Не черти», – горько выдохнул Рэм, который, кажется, теперь всегда был где-то рядом, как бы далеко ни был на самом деле.
* * *
Они ехали по мрачным улицам в низкой тесной машине с молчаливым водителем. В бок Уле упирался острый локоть Ксюши. Та постоянно всхлипывала, скулила, мелко подергиваясь и наваливалась на Улю всякий раз, стоило машине повернуть.
Если можно было бы сфотографировать ее сейчас – бледную, потную, с неживыми, заострившимися чертами изможденного лица, – то из снимка получился бы отличный агитационный плакат для борьбы с наркотиками. Ксюшу определенно выворачивало ломкой. Ее окостеневшее тело стало походить на увеличенную копию куклы-голыша.
– Плохо тебе, Ксюшенька? – участливо спросил старик, оборачиваясь с переднего сиденья.
– Мне бы… таблеточку… – Та уже с трудом шевелила языком. – Я же… Я же привела…
– Будет тебе таблеточка, – хохотнул Гус. – Из первых рук. Зинаиде тебя отдадим. Пора уже.
Ксения захрипела и завалилась набок. Ее лоб гулко ударился о стекло. Ненавидя себя за отвращение, которое заставляло ее болезненно морщиться, Уля дотянулась до ее щеки. Кожа на ощупь была влажной и твердой. И очень гладкой. Но на шее продолжала упрямо биться жилка. И грудь еле заметно поднималась в такт прерывистому дыханию. На благо ли себе, а может, на еще большую беду, но Ксюша просто потеряла сознание, и то, что принято называть жизнью, в ней еще теплилось.
В себя служка пришла уже возле лечебницы. Ульяна узнала унылую промзону, за которой пряталось от любопытных глаз ветхое здание с высоким крыльцом. Под ним тогда стоял Рэм, сжимая дрожащими пальцами сигарету. Ждал, выйдет ли Уля наружу. Выпустит ли ее из цепких лап если не смерть, то что-то куда более страшное. Зинаида, например.
Память о единственной встрече с Зинаидой накрывала Улю удушливым страхом, после к собственным воспоминаниям добавились записи Артема, которые сделали ее в представлении Ули пусть не более опасной, чем Гус, но равной ему. А теперь та, что приводила в такой ужас отца, та, что заставляла Рэма вздрагивать и деревенеть одним своим молчанием в трубку, та, что провожала Улю мертвым взглядом через двери больницы, стояла на крыльце, ожидая гостей.
Гус вышел первым. Он долго кряхтел, выбираясь наружу. Но было в этом что-то наигранное, лицедейское – все его копошение лишь поддерживало образ, выстроенный странным одеянием. Так старик развлекал самого себя.
Притихшую Ксюшу из машины вытащил водитель. Уле показалось, что это был тот же мужик, который вез ее саму, сжимавшую в руке ремешок камеры, от станции Лось. Но за большими затемненными очками невозможно было разглядеть глаз. А серая куртка из плащовки обезличила бы любого. Да и была ли разница – тот ли это безмолвный слуга Гуса или другой?
Думая так, Уля открыла дверцу и опустила ноги на замерзшую грязь. Утро никак не желало наступать. Небо оставалось серым и непроглядным. Затянувшиеся сумерки – уже не ночь, еще не день – казались бесконечными и томительными. Слабые лучи просыпающегося солнца только разгоняли ночную хмарь, а над землей все еще клубился морозный туман.
Ульяна потуже затянула ремешки капюшона, чтобы согреть заледеневшие щеки. Внутри нее разгоралось предчувствие беды. Кожу покалывало рассветным холодом. Эти два ощущения окончательно сбивали с толку и без того измученное тело. А безразличие к собственной участи наполняло Улю странной уверенностью: настоящей беды с ней не случится. Не сегодня.
Если бы в ней оставались еще силы на удивление, Уля бы поняла, как это странно. Таблетки продолжали мирно покоиться на дне кармана. Откуда тогда появилась бесстрастная тишина внутри? Не оттого ли, что весь этот путь уже был пройден однажды Артемом? И теперь, поднимаясь по ступеням больнички, Уля чувствовала его рядом. Знала, что он все еще здесь. Идет след в след. Готовый если не защитить, то разделить с ней боль.
И это было немало. Больше, чем осталось после гибели Никитки.
– Вот, Зинаида Олеговна, привез вам девочек, – сказал Гус, останавливаясь на верхней ступени крыльца. – Одной обещал экскурсию… На производство.
Ксюша вскрикнула, заметалась в крепких руках водителя, но тот хорошенько ее встряхнул, только зубы лязгнули, и потащил наверх, отпихивая замершую на половине шага Улю. Она посторонилась, пропуская их и стараясь не глядеть на перекошенное ужасом лицо служки. Но все-таки успела поймать ее последний взгляд – кукла-голышок взмахнула ресницами, а стеклянный шарик под ними влажно заблестел. Ксюша больше не спорила. В руках водителя, за пару шагов от услужливо улыбающейся Зинаиды, она, кажется, сломалась окончательно. Зинаида цепко подхватила Ксюшу за локоть, притянула к себе, принюхиваясь к горчащему запаху служки, и кивнула, согласная с решением Гуса.
– Пойдет.
