Криспин сказал, не поднимая глаз, но как можно четче выговаривая слова:
— Я не смею, господин мой.
По залу пронесся шелест голосов и одежд, похожий на шелест листьев. Он чувствовал смесь различных ароматов, прохладу мозаики, а музыка уже не звучала. У него пересохло во рту.
— Ты намерен оставаться распростертым вечно? — в голосе Гезия появился намек на строгость.
— Нет, мой добрый господин. Только до тех пор, пока мне не будет дарована милость предстать перед императором под своим собственным именем. Иначе я останусь обманщиком и заслуживаю смерти.
Это заставило всех замолчать.
Канцлер, казалось, на мгновение растерялся. Голос, прозвучавший в тишине, был изысканным, хорошо поставленным и принадлежал женщине. После Криспин вспомнит, что он вздрогнул, услышав его впервые. Женщина сказала:
— Если бы всех обманщиков в этом зале обрекли на смерть, боюсь, не осталось бы никого, чтобы развлекать нас.
Поразительно, правда, какой разной может быть тишина. Женщина — он знал, что это Аликсана и что этот голос будет отныне звучать в его голове всегда, — после точно отмеренной паузы продолжала:
— Как я понимаю, ты предпочитаешь называться Каем Криспином? Ты — художник, достаточно молодой, чтобы отправиться в дорогу, тогда как твой коллега, вызванный сюда, счел себя слишком немощным для такого путешествия?
У Криспина перехватило дыхание, словно он получил удар под ложечку. Они знали. Они ЗНАЛИ. Как — он понятия не имел. Это будет иметь последствия, пугающе большие последствия, но у него не было возможности подумать о них. Он пытался овладеть собой, касаясь лбом пола.
— Император и императрица читают в душах и сердцах людей, — в конце концов выдавил он. — Я действительно явился вместо моего партнера, чтобы предложить императору свое скромное мастерство. Я встану под собственным именем, которое назвала императрица, оказав мне этим честь, или приму то наказание, которое заслужил своей самонадеянностью.
— Внесем полную ясность. Ты — не Мартиниан Варенский? — Новый голос, аристократический и резкий, раздался рядом с троном.
Карулл в конце их путешествия много времени уделил рассказам о том, что сам знал об этом дворе. Криспин был почти уверен, что это сказал Фастин, начальник канцелярии, соперник Гезия, вероятно, самый могущественный здесь человек после того, который сидит на троне.
Тот, что на троне, пока не произнес ни звука.
— По-видимому, один из твоих курьеров не обеспечил доставку нужному лицу императорского послания, Фастин, — своим сухим, как бумага, голосом, произнес Гезий.
— Скорее евнухи канцлера не проследили, чтобы человек, которого предстоит официально представить ко двору, оказался тем, кем он якобы является, — парировал тот. — Это опасно. Почему ты позволил, чтобы о тебе доложили как о Мартиниане, художник? Это обман.
Трудно возражать, когда голова прижата к полу.
— Я не позволял, — ответил Криспин. — К сожалению, герольд, по-видимому, неправильно произнес мое имя, когда я назвал его. Я сказал, кто я такой. Меня зовут Кай Криспин, сын Хория Криспина. Я — мозаичник и был им всю взрослую жизнь. Мартиниан Варенский — мой коллега и партнер и является им двенадцать лет.
— Мало толку от герольдов, — тихо заметила императрица своим поразительно бархатным голосом, — если они допускают такие ошибки. Ты согласен, Фастин?
Криспин подумал, что из этих слов понятно, кто назначает здесь герольдов. Мысли его мчались стремительно. Ему пришло в голову, что с каждым произнесенным словом он наживает себе врагов. Он по-прежнему понятия не имел, откуда императрица — а значит, и император — узнала его имя.
— Я в этом разберусь, конечно, трижды возвышенная. — Резкий тон Фастина внезапно смягчился.
— По-моему, здесь нет никаких трудностей, — вмешался новый голос, звучавший грубо и прозаично. — Из Родиаса вызвали художника, и художник откликнулся. Друг и ученик того, кто был вызван. Если он справится с поставленной перед ним задачей, то какая разница? Жаль портить праздник подобными пустяками, мой император. Разве мы собрались сюда не для того, чтобы развлекаться?
Криспин не знал, кто этот человек — первый, напрямую обратившийся к Валерию. Однако он услышал две вещи. Первая, через мгновение, — это ропот облегчения и согласия, вернувший в зал прежнюю атмосферу легкости. Кто бы этот человек ни был, он занимал высокое положение.
А вторым звуком, который он уловил через несколько секунд, было легкое, почти неуловимое потрескивание впереди.
Любому другому в неловком положении Криспина, который прижимался лбом к полу, оно почти ничего не сказало бы. Но мозаичнику оно кое о чем говорило. Он слушал, не веря своим ушам. Услышал сдержанный смех слева и справа, быстрый шепот, подавивший смех. А тихий, потрескивающий звук впереди продолжался.
«Двор сегодня ночью развлекается», — подумал он. Хорошая еда. Вино, флирт, остроумная беседа, без сомнения. Это была праздничная ночь. Он представил себе ладони женщин, опущенные в ожидании на плечи мужчин, надушенные, одетые в шелк тела людей, которые наблюдали, подавшись вперед. Родианин, которого следовало слегка приструнить, мог стать отличным предметом для развлечения.
Ему не хотелось стать для них предметом развлечения.
Он здесь, при сарантийском дворе. Под своим собственным семейным именем, сын отца, который невыразимо гордился бы им в этот момент, и он не был склонен служить предметом насмешек.
Криспин был противоречивым человеком. Он уже признал это, давным-давно. Иногда это наносило вред ему самому. Это он тоже признал. Он также был прямым потомком народа, который правил Империей, гораздо более великой, чем эта, в то время, когда этот Город был просто горсткой продуваемых ветром хижин на скалистом утесе.
— Ну хорошо, — произнес канцлер Гезий, его голос звучал почти так же сухо, но не совсем так же, как прежде. — Тебе позволено подняться, Кай Криспин, родианин. Встань теперь перед лицом всемогущего любимца Джада, высокого и возвышенного императора Сарантия. — Кто-то рассмеялся.
Криспин медленно поднялся. Лицом к двум тронам.
К одному трону. Одна лишь императрица сидела перед ним. Император исчез.
«Высокого и возвышенного, — подумал Криспин. — Ужасно остроумно».
Он понимал, что от него ожидают паники. Что ожидают увидеть его одуревшим, растерянным, даже испуганным. Возможно, он закружится, спотыкаясь, как медведь, разыскивая императора, а когда не найдет, то у него отвиснет челюсть.
Вместо этого он посмотрел вверх непринужденным, оценивающим взглядом. И улыбнулся тому, что увидел. Джад иногда проявляет великодушие даже к незначительным, недостойным смертным.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
