Генерал Меррес отвесил челюсть и, не сразу спохватившись, изобразил зевок. "ЧТО сделал?" — очень хотелось спросить ему, но этот вопрос задали другие — сразу несколько голосов. Почти все офицеры прижали ладони к сердцу, двое беззвучно зашептали заупокойную молитву. Рикарду и самому захотелось помолиться: покойный капитан Эйк вытворил что-то вовсе похабное и непотребное.
"Почему? Почему Эйк такое отчудил? Ну, потерял сколько-то солдат, обидно — но чтоб вот так… — в горле пересохло, Рикард обшарил взглядом стол в поисках кувшина с вином. — Спятил он, что ли?!"
— Между тем, — нудно продолжал Эллуа, — не было оснований считать, что солдаты убиты. Следы указывали на то, что ранее поляну в лесу посетило до полусотни местных жителей, однако, на телах не было обнаружено никаких повреждений, не было повода и считать, что они были отравлены. Картина более всего напоминала следующее: местные жители собрались в лесу, возможно, и с некой незаконной целью, тут на поляне показался пеший патруль, шедший из одной деревни в другую и заблудившийся, их настигла внезапная смерть по неизвестной причине, а крестьяне в страхе разбежались. Помимо пяти трупов солдат были найдены трупы двух местных жителей — кузнеца и деревенского старосты, также без следов насилия.
— Что за деревенские сказки, полковник Эллуа? — спросил Агертор.
— Таковы показания трех солдат и капитана Готье, вместе с капитаном Эйком, обнаружившего трупы. Капитана Готье мы сможем заслушать к вечеру, он остался вместе с моим полком. В любом случае действия капитана Эйка были несоразмерно жестокими, бессмысленными и противоречили Уставу. Ему следовало заняться расследованием досадного происшествия, а не массовыми убийствами, — Эллуа вновь сплюнул в платок, и на этот раз Рикард подметил розовую пену.
— Вы были ранены? — нехотя спросил Меррес.
— Перелом ребер, несущественно, мой генерал, — отмахнулся эллонец. — Жестокость Эйка спровоцировала бунт.
— Это было не причиной, а поводом! — сердито бросил Фарон. — Эйк сжег деревни утром, а нападать на наши разъезды стали уже вечером!
— Почему я не получил рапорта в тот же день, полковник Фарон? — Рикард встал, но голова закружилась не то от резкого движения, не то от ярости, и ему пришлось опереться кулаками на стол. — Какого козла драного ты молчал, поганец?!
— Мой генерал! — отшатнулся Фарон. — Я рассчитывал усмирить бунт своими силами!
— Господин полковник Фарон лжет, — спокойно и негромко произнес Эллуа. — И в день начала восстания, и на следующий он отсутствовал в лагере, не назначив заместителя. Ординарцы не знали, где его искать. В результате подчиненные ему офицеры действовали на свое усмотрение.
— Арестовать его… — рыкнул Рикард. — Эллуа, что вы можете сказать о его начальнике штаба? Как его там…
— Достойный офицер. Он поддержал мое предложение о наступлении, но полковник Фарон пригрозил ему арестом. Подполковник Аллу может принять командование.
— Аллу? — Рикард уже обрадовался было, но при звуках фамилии подполковника его перекосило. Это же къелец! По какому недосмотру он вообще оказался в составе армии? — Не годится. Мне только заведомых пособников не хватает в полковниках! О чем вы думаете, Эллуа?
— Это вопрос, мой генерал? — Блеклые зеленоватые глаза смотрели мимо плеча Рикарда.
— Нет, комплимент, елки ломаные! — заорал-таки Меррес, хотя обещал себе сдерживаться.
— Я думаю о благе армии и о том, что из офицеров этого полка подполковник Аллу наиболее достоин командовать им. Его происхождение не столь уж важно.
— А я так не думаю! — Эллуа, конечно, хороший офицер, но слишком уж часто приходят ему в голову завиральные идеи.
Двое караульных, пришедших за Фароном, помешали Рикарду прочитать эллонцу нотацию о том, что ни одному из северян нельзя доверять. Фарон, едва ли не с коня угодивший под арест, насупился и глядел волком, но злился он в основном на Эллуа. Эллонский кавалерист не стал щадить самолюбие труса-полковника и обо всех его деяниях доложил не лично генералу Мерресу, а прилюдно, на совете. Жестокое решение, но верное. Хотя прекрасно видно, что о любой ошибке Рикарда Эллуа так же спокойно доложит хоть лично королю, хоть дядюшке. Нельзя его держать в штабе: слишком умен и опасен; но, с другой стороны, кому еще можно доверять?
Дальше до самого утра обсуждали, какой полк перебросить на юго-запад и как именно действовать. Эллуа молчал, а потом надолго закашлялся и Рикард не без удовольствия отправил его в лазарет; кавалерист явно не был в восторге от заботы генерала, но спорить не стал. Без него совет почему-то пошел живее, ранее молчавшие начали говорить и предлагать, и к завтраку план был составлен.
Все офицеры в унисон обещали разобраться с бунтом за три седмицы, говорили, что в сложившейся ситуации есть свои преимущества — теперь можно разгромить все силы восставших в двух-трех сражениях, а это куда удобнее, чем отлавливать их по лесам и схронам. Рикард уже не верил обещаниям, но лучшего плана у него не было.
Мрачное, темное предчувствие разгрома овладевало им вместе с голодом и головной болью.
Граф Агайрон навещал племянников почти каждую седмицу. Младший обществом дяди откровенно тяготился и скучал, да и сам граф недолюбливал его, хотя и не мог объяснить себе причин. Принц Элграс, на первый взгляд, во всем превосходил брата — был и смышленее, и лучше развит, и гораздо красивее Араона, но характер младшего племянника отталкивал и настораживал. Как ни бились над его воспитанием наставники, гувернеры и все прочие, Элграс казался — да что там казался, был, — необузданным дикарем, которого не связывали ни правила этикета, ни уважение к старшим.
Слишком высокий для своих тринадцати, широкоплечий, уже больше напоминающий юношу, чем подростка, Элграс явно полагал, что ему должен принадлежать весь мир, и вел себя соответственно. Дядю он перебивал, с отцом спорил, на епископа Лонгина мог прилюдно повысить голос в ответ на замечание, а все испробованные способы наказания не производили на него ни малейшего впечатления.
Агайрон откровенно предпочитал старшего, а младший относился к этому с обиженным нарочитым равнодушием. Когда дядя навещал племянников, скучал, вежливо, но небрежно отвечая на вопросы, а как только граф разрешал ему удалиться, стрелой вылетал из комнаты, даже не удосужившись изобразить сожаление по поводу расставания. Первый министр понимал умом, что поступает неверно, пренебрегая младшим и, что куда хуже, демонстрируя ему это пренебрежение. Жизнь не всегда идет так, как хочется, и младший принц может оказаться на троне — тогда-то он припомнит дяде все обиды. И все же сердце к младшему племяннику не лежало, может быть, с того самого момента, когда он увидел крупного и отчаянно горланящего младенца на руках у Астрид.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
