Агайрон отлично знал, что братья с давних времен приучены состязаться между собой — сначала за внимание матери, потом — отца и преподавателей. Его величество Ивеллион считал, что это пойдет на пользу обоим сыновьям: младший будет тянуться за старшим, а старший не допустит, чтобы младший хоть в чем-то его превзошел. Поначалу Агайрону это казалось разумным, но когда выяснилась разница характеров Араона и Элграса, он уже жалел, что король поступил так, а не иначе. Братьев нужно было воспитывать раздельно. Младшего отправить в Скору или Агайрэ, где на него нашли бы управу или хотя бы избавили Араона от его влияния.
— Видимо, дядя считает его более достойным своего внимания, — вместо смирения в голосе звучала откровенная обида, и граф понял, что разговор состоится. Именно так, как ему нужно, именно в том направлении, которое он выбрал.
— Задумывались ли вы, ваше высочество, о причинах подобного внимания?
— Его все любят больше, — пожал плечами принц. — И герцог Алларэ тоже.
— Не все, — улыбнулся министр. — Но мы сейчас говорим не о герцоге Алларэ, а о герцоге Гоэллоне. На вашем месте я бы насторожился.
— Почему? — наконец-то спросил Араон.
— Некоторые обстоятельства жизни герцога Гоэллона заставляют думать, что он — не лучший наставник для вашего младшего брата.
— Какие? — юноша нетерпеливо заерзал в кресле.
— Знаете ли вы, что герцог Гоэллон был младшим в своей семье? У него был брат, старше его на пять лет, и сестра. Оба они погибли при довольно загадочных обстоятельствах, после чего единственный выживший наследник на два года покинул Собрану. Вероятно, отец отправил его в ссылку. О том несчастье известно не так уж много, но мать герцога умерла в тот же год, что и старшие дети, а герцог Ролан — спустя два года, хотя был еще в расцвете сил. Случившееся подкосило их обоих.
Граф перевел взгляд с изумленно замершего Араона на резную столешницу. Карта мира, тщательно вырезанная в темном дереве. Эллона, Алларэ, Сеория — срединные земли Собраны. Скора — западный рубеж. Брулен — торговые врата. Наследство принца Араона, и только от него зависит, кто сядет на трон — он или его младший брат. Если старший будет достаточно разумен, если не позволит Элграсу вонзить себе нож в спину или подлить отравы в вино, то он станет королем. Хорошим королем, лучше своего отца и деда: принц — добрый, внимательный юноша, пожалуй, излишне мягкосердечный, но не трусливый.
— Дядя, вы хотите сказать, что это… герцог Гоэллон убил их?
— Ваше высочество, — качнул головой граф. — Я хотел сказать только то, что сказал. Все выводы вы должны сделать сами. Я ни в коем случае не хочу бросать тень на доброе имя герцога Гоэллона; я просто сообщил вам то, что следует знать.
Принц опустил голову, завесив лицо длинными прядями волос, и глубоко задумался. Агайрон смотрел на него, пытаясь догадаться, о чем сейчас размышляет Араон. Первый министр сделал все, что собирался, и все, что мог. Может быть, наследник будет осторожнее. В пятнадцать лет уже пора думать о своей судьбе и брать ее в собственные руки.
…он не мог попасться солдатам случайно! Попросту — не мог. Деревенька в северной оконечности Алайского горного хребта стояла достаточно уединенно, от Ублийского тракта ее отделял десяток миль проселочной дороги, шедшей через холмы. До ближайшего замка тоже было далеко. Два пристава и сопровождавшие их солдаты, все — в цветах Алларэ, попросту не могли заглянуть сюда случайно, да и не стали бы ненароком заехавшие, — скажем, на ночлег, — служивые обыскивать деревню.
Проповедника искали, а, значит, кто-то его выдал. Среди тех, кто притворялся верными, нашелся предатель, отправивший донос в ближайший замок или в расположенный у тракта городишко Левер. Три дня он провел в деревне, отдыхая после долгого и трудного пути по зимней дороге, а на четвертый явились солдаты. Отсюда до замка — день пути верхом, до Левера — как раз два; это если на крестьянской лошади. У солдат кони намного лучше, так что могли успеть и из Левера. Удивило другое: с приставами не приехал священник. То ли в занюханном городишке не нашлось никого из Блюдущих чистоту или хотя бы Бдящих братьев, то ли монахи понадеялись на силу оружия и не захотели отправляться в путь по гололедице.
Спасаться бегством было бесполезно. Перекрыта и дорога, и обе тропинки через холмы. Деревенька с коротким и обычным для герцогства Алларэ названием Ле притулилась на горном склоне. Вниз не уйдешь, а вверх, в горы, без снаряжения зимой отправится только безумец.
Проповедник не стал прятаться. Поняв, что его ищут, он сам вышел навстречу приставам, хоть староста Ле и его хлопотливая жена пытались удержать адепта Истины, умоляли его укрыться в подполе, чтобы ночью уйти из деревни; но он уже понял все: что был предан, что солдаты не уйдут без добычи, а если ему все же удастся ускользнуть, то всех жителей деревни допросят с пристрастием, и староста выдаст тайну. Крестьяне темны разумом и трусливы: при виде Блюдущих чистоту они покаются в чем угодно, расскажут все. Нельзя было этого допустить. Сын старосты еще не успел уехать из Ле с важным посланием владетелю Роне, истинному Верному. Тряпица с шифрованным посланием пока что будет храниться среди полотенец и скатертей в доме старосты, и седмицу или две спустя парень уедет, якобы по делам, а там уж и передаст Роне секретное послание.
Приставы в зелено-желтых мундирах не удивились его покорности; должно быть, были предупреждены и о том, что глашатай Истины не унизится дракой. Его надежно связали и посадили на лошадь перед сержантом, командовавшим отрядом. Не били, даже не обыскивали — впрочем, приди приставам в голову эта мысль, ничего бы они не нашли. В котомке, которую пристав забрал себе, была лишь деревянная миска с щербатыми краями, ложка, которую он вырезал на привале, огниво и тряпица с солью. Под линялыми лохмотьями и добротным, но явно с чужого плеча, плащом, он тоже ничего не прятал. Единственная важная вещь осталась в сундуке старосты, а приставы осмотрели дом, но не стали перетряхивать лари и комоды.
Мощный мохнатый жеребец монотонно перебирал ногами. Руки проповедника были связаны перед грудью, достаточно туго, но не так, чтобы пережать сосуды — солдаты знали свое дело. За пояс он был привязан к луке седла. Сбежать пока не было никакой возможности, и человек в некогда черной, а теперь серо-бурой одежде задремал под размеренное движение лошади.
Иногда ветер слишком резко дул в лицо, бросал пригоршни острых маленьких снежинок, и тогда проповедник открывал глаза. Вокруг тянулся унылый зимний пейзаж, серый и скучный, знакомый наизусть. Обледеневшие камни, наполовину прикрытые снегом холмы, прихотливо разбросанные валуны, покрытые мхом и посеребренные инеем. Низкое, мрачное небо, нависшее над самой головой. Спину грел сержант, а руки мерзли, но не было возможности спрятать их под плащ, и проповедник вновь пытался задремать, чтобы не чувствовать холода и рези в подставленных ветру руках…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
