высшему существу. Я боялся как за самого себя, так и за других, если они станут искать силу и опору во мне, а не в себе. Это был единственный пункт расхождения взглядов моей жены и моих. Она считала, что другим полезно уважать меня и что мое постоянное самоуничижение является моей слабостью, которую я должен преодолевать.
В большинстве случаев мне удавалось сохранить равновесие между двумя противоположными взглядами на мою роль, но на сей раз мое поведение не лезло ни в какие ворота. Вместо того, чтобы поблагодарить всех за те усилия, которые они приложили, я едва открыл рот и по окончании представления тут же вышел из комнаты. Моя жена сделала все, что в ее силах, чтобы успокоить собравшихся, и они, действительно, восприняли мое поведение как испытание, которому я их подверг, чтобы понять, сделали ли они эту работу для себя или ради благодарности. С тех пор несколько из присутствовавших тогда человек напоминали мне о происшедшем и о том, что все, что бы я ни делал, считалось сознательно направленным к некой высокой, но скрытой цели.
Скажу откровенно, что ничем не поддерживал столь глупого ко мне отношения. Напротив, я пытался выставить напоказ свои многочисленные недостатки и промахи. В этой книге я несколько раз упоминал о своем отношении к женщинам. Я всегда считал, что могу помочь женщине преодолеть трудности или неудачи в личной жизни своей симпатией или больше, чем просто симпатией. Все, что я могу сказать в свое оправдание, — я никогда не становился между женщиной и ее мужем и никогда не поддерживал интерес замужней женщины ко мне. Но я всегда был готов пойти навстречу свободной женщине. Две такие связи продолжались многие годы и были важной частью моей жизни. Моя жена их не одобряла, но считала их неизбежными при моем характере и нашей разнице в возрасте. Но такие связи действительно непростительны, если они возникают там, где есть отношения учителя и ученика, и я постоянно боролся с ними.
Я едва упоминаю здесь об этой стороне моей жизни, так как считаю, что и других моих действий, которые я не старался ни прятать, ни выставлять напоказ, достаточно, чтобы разрушить всякое представление обо мне как о высшем существе, достойном особого уважения. Другой моей явной слабостью была гнусная привычка врать, как для того, чтобы сделать людям приятное, так и для того, чтобы избежать конфликтов. Все знали об этой моей привычке и все же продолжали относиться к моим действиям так, словно ими руководил некий высший разум.
Я обладал еще одной «милой» особенностью: легко соглашался с каким-нибудь предложением, а потом после собственных раздумий находил его ошибочным и поступал совершенно другим образом без каких-либо предупреждений или объяснений. Я видел и другие свои недостатки и мало заблуждался на свой счет.
Я вернулся в Англию и нашел жену не только уставшей, но и серьезно больной. Два года она без отдыха несла всю тяжесть забот в Кумб Спрингс, и я предложил отправиться в автомобильную поездку во Францию.
Я слышал об открытии палеонтологами древних наскальных рисунков в Ласкоксе и, поскольку доисторические времена всегда меня интересовали, хотел увидеть их собственными глазами. Нам повезло: мы смогли осмотреть пещеры сразу после того, как в них был открыт доступ посетителям. Мы забрались под нависающую скалу и разглядывали рисунки при свете ламп. Эффект был неописуемым. Здесь, перед нашими глазами, были доказательства того, что как минимум двадцать тысяч лет назад на земле жил человек — носитель высокой культуры и значительных технических навыков. Об этих рисунках написано так много, что мне почти нечего добавить, кроме того, что я убедился, что в них можно различить два культурных слоя. Один из них представлял эзотерическое общество, знавшее, с какой целью создаются эти подземные изображения и применившее для этого технические возможности, намного опережавшие время, в котором они жили. Другой уровень относится к пещерным поселениям вокруг Лес Эйзиес, в которых все имеет примитивные черты, присущие жителям каменного века. Недельное пребывание в Дордогне и посещение музея Человека в Париже убедили меня, что эзотерические общины существовали и в древности, правда, они существенно отличались от тех фантастический описаний, что приводятся в теософской и оккультной литературе, так нежно любимой князем Сабахеддином. Я мог представить себе огромные стада оленей и бизонов, племена охотников, следующих за отступающим ледником, и на заднем плане мудрецов, подготавливающих будущее, которое мы унаследовали.
Жена вернулась домой повеселевшей, но все с той же непонятной болью. Я возил ее к различным докторам, но никакого определенного диагноза не добился. В мае я узнал, что Powell Duffryn требуются сведения об исследованиях, проводящихся в Соединенных Штатах, направленных на получение нефти из угля. Я предложил поехать туда и составить доклад. Получив добро, я написал мадам Успенской, с надеждой спрашивая у нее позволения встретиться с ней. К своему восхищению, я получил сердечный ответ, приглашающий меня погостить в Мендхеме.
Я прибыл 7 июня, за день до своего пятьдесят первого дня рождения. У внука мадам Успенской, Леонида, в этот же день был день рождения, и меня пригласили принять участие в праздновании. Я был удивлен, встретив двух старых учеников Успенского, о которых я слышал, что они ушли из группы. К тому времени мадам Успенская почти не выходила из своей комнаты и никого не принимала.
Меня пригласили к ней, и, расспросив о здоровье жены, она поинтересовалась: «Теперь, когда ушел мистер Успенский, что будете делать Вы?» Я ответил, что надеялся найти мистера Гурджиева. Но не могу отыскать его следов. Я предположил, что он или умер, или, как кто-то говорил мне, помешался. Она возразила: «Он не помешался. Он никогда не был сумасшедшим. Он живет в Париже. Почему бы вам не съездить к нему?»
Ее слова неимоверно потрясли меня. Мгновенно я увидел, как глупо поступил, не проявив никакой настойчивости в поисках. Я вспомнил последнюю беседу с ним, после которой прошло почти четверть века. Я до смерти перепугался. Я уже не был молод. Смогу ли я вынести его методы? Чего он потребует от меня на этот раз? И вместе с этим потоком вопросов на меня нахлынуло облегчение. Я больше не был один. Единственный из всех людей, о котором я мог с уверенностью сказать, что его внутреннее видение несравненно глубже моего, был рядом и мог помочь.
Я сказал мадам Успенской: «В Америке мне нужно закончить работу. Потом, если вы скажете мне, что я должен сделать, я уеду».
Она ответила:
