Большой зал Тауэра – некогда Королевский – стал местом самого знаменитого процесса в истории Англии, так как это был первый суд над законной королевой. В зале собралось две тысячи зрителей, а в конце его были возведены подмостки для судей – большого жюри Кента, двух малых жюри Миддлсекса и членов Тайного совета – всего 72 человека. Центр зала остался свободным, и в нем было установлено одно большое кресло – для подсудимой.
В центре жюри расположился герцог Норфолк, со своим белым маршальским жезлом Англии. Канцлер, лорд Одли, сидел справа от него, а королевский шурин Саффолк – слева. Томаса Болейна, члена Тайного совета, избавили от необходимости судить собственного сына и дочь. Кромвель, генеральный викарий и королевский адвокат в данном процессе, стоял перед помостом, лицом к креслу.
Такова была сцена, которую увидела Нанетта, когда вооруженные иомены отворили огромные двери и лейтенант и констебль Тауэра, сэр Уильям Кингстон и сэр Эдмунд Уолсингам, ввели их. Нанетта и три другие дамы шли парами за королевой, одетой ими в платье красно-коричневого шелка поверх шитой золотом рубашки, с отороченными черным мехом рукавами. Подвернутая и скрепленная булавками вуаль, скрывала волосы. Наряд был несколько мрачен, но очень роскошный. Из-за длительного заточения ее лицо было бледно, однако она держалась спокойно и выглядела гордо и величественно – королева до мозга костей. Но ни она, ни ее спутницы не забывали о замыкающей фигуре этого шествия – палаче в маске с топором, чье лезвие смотрело в сторону от королевы.
Анна села, а ее фрейлины стали по сторонам кресла. Члены жюри принесли клятву на Библии, Кромвель зачитал обвинение, с легкостью перечисляя своим сильным и хорошо поставленным голосом длинные абзацы. Анна обвинялась в соблазнении пятерых мужчин, приводились даты соблазнений. Нанетта заметила, что три из пяти дат приходились на поздний период последней беременности королевы. Утверждалось, что королева подговаривала своих любовников убить короля, а после этого соглашалась выйти замуж за одного из любовников. Приводились показания в пользу обвинения, данные под присягой, но не было вызвано ни одного свидетеля – в делах об измене считалось достаточным данного под присягой показания.
Потом было предоставлено слово королеве, и она по пунктам, холодно и спокойно, отвергла все обвинения. Все пожирали ее глазами, но взгляды в большинстве не были враждебными, и Нанетта почувствовала даже, что аудитория как-то сочувствует ей. Когда королева в ответ на обвинение в инцесте заявила, что «если он находился в моих покоях, то, естественно, он мог проникнуть туда, не вызывая подозрения, как мой брат». Среди зрителей послышался одобрительный шепоток, а Анна продолжала, повысив голос:
– Я никогда не имела с ним никаких отношений, кроме христианских и богоугодных, какими могут быть отношения между братом и сестрой. Все остальное представляется мне, как и вам, лорды, чудовищным.
Она говорила хорошо и убедительно, так что в сознании присутствующих не осталось никаких сомнений в ее невиновности. Но закон есть закон – невозможно освободиться от данных под присягой обвинений в измене, и даже разуверения в них – акт неблагонадежный. Когда Норфолк опросил жюри относительно приговора, то они единодушно признали королеву виновной в инцесте, адюльтере и государственной измене.
Наступило зловещее молчание, затем встал дядя королевы и огласил приговор – она должна быть казнена на Тауэр Грин, либо посредством сожжения, либо обезглавливания, на усмотрение короля. Последовал всеобщий вздох, и Нанетта увидела, как у Анны сжались руки: одно дело приготовиться к быстрой смерти от топора, а другое – долго умирать в костре. В рядах Тайного совета возникло движение – один из его членов упал в обморок, свалившись на спины впереди сидящих членов жюри. Никогда не терявший контроля над положением дел Кромвель приказал четырем иоменам вынести его из зала, а когда его проносили мимо них, Нанетта увидела, как королева на мгновение повернула голову, чтобы посмотреть на него, и тогда она тоже взглянула. Трудно было узнать в этом тощем, седеющем мужчине того Гарри Перси, которого некогда любила королева. Возможно, он не смог перенести своей роли в только что содеянном, подумала Нанетта, возможно, королева увидела в нем причину своих бедствий, начавшихся так давно.
Норфолк нетерпеливо ожидал, пока не уляжется смятение, а затем обратился к королеве:
– Вам есть что сказать на это? Если да, то говорите!
Анна, прежде чем начать, огляделась вокруг:
– Я готова к смерти и только сожалею о тех невинных джентльменах, которые погибли из-за меня. Полагаю, у вас были веские основания для того, чтобы сделать то, что вы сделали, – она пристально посмотрела на дядю, – но тогда это нечто иное, чем то, что произошло в этом суде. – Снова по рядам присутствующих пробежал шепоток, как след ветра по траве. – Я – верная подданная короля и его преданная жена.
Последовало длительное молчание, и Нанетта с удивлением увидела, что дядя Анны плачет. Это зрелище, очевидно, смутило даже королеву, так как она неуверенно перевела взгляд на Кромвеля, как если бы сомневалась, что делать дальше. Затем Анна, видимо, решилась, присела в реверансе, повернулась и направилась к выходу. Нанетта и остальные фрейлины поспешили за ней, а за ними и Кингстон с Уолсингамом и палач, лезвие топора которого теперь смотрело на королеву. Казалось, прошла вечность, прежде чем они дошли до двери и оказались на залитом солнечным светом дворе Тауэра. Нанетта чувствовала себя не просто уставшей, а выжатой и могла только смотреть прямо перед собой на гордую спину королевы и слепо следовать за ней. Внезапно ей пришло в голову – как странно, что это она черпает силы от королевы, а не наоборот.
В понедельник к ним пришло новое известие – Джордж тоже был приговорен к смерти, как и ожидалось, но держал себя в суде благородно, отрицая все обвинения. Были определены даты казней: Нориса, Уэстона, Бреретона и Смитона на вторник, а Анны и Джорджа – на четверг. Дворян было приказано обезглавить, Смитона – повесить и затем четвертовать. Специально для Анны король приказал выписать палача из Кале, особенно искусного во владении мечом. Так как до сих Пор еще ни одна королева Англии не подвергалась казни, то не было и прецедента, но казалось важным, чтобы обычный топор был заменен чем-то другим. Анна ничего не сказала по этому поводу – она все еще, кажется, не совсем верила в то, что произошло, и перспектива обезглавливания представлялась ей столь же невероятной, что и сожжения.
Ее настроение передалось и фрейлинам, так что они шили, молились или просто беседовали, словно не обращая внимания на то, что произошло, стараясь не слышать стука топора снаружи, где плотники готовили эшафот для завтрашней казни. Вечером Кингстон сообщил им, что многочисленный клан Норисов предложил за Хэла колоссальный выкуп, практически все, что у них было, но король отказал.
