– Я вас простил и не сержусь на вас, – заметил Салах ад-Дин, – значит, вы должны сами придумать средство последовать за ней.
– Без сомнения, – согласился Вульф, – я христианин посреди многих сыновей Пророка, а потому без труда найду дружественную саблю, которая поможет мне найти этот путь. Прошу вас оказать мне милость и сделать ее судьбу моей судьбой.
– Как, – поразился Салах ад-Дин, – вы готовы умереть с ней, вы, сильный и молодой, когда на свете столько других женщин?
Вульф улыбнулся и кивнул головой.
– Хорошо. Я не могу стать между безумцем и его безумием. Я обещаю вам эту милость. Вы разделите ее судьбу, Вульф д'Арси, вы выпьете чашу моей рабы Розамунды до последних, самых горьких капель.
– Этого я только и хочу, – спокойно подтвердил Вульф. Теперь Салах ад-Дин взглянул на Розамунду и спросил:
– Почему вы пришли сюда, не боясь моей мести? Говорите, если вы желаете попросить о чем-нибудь.
Розамунда поднялась с колен и, стоя перед ним, горячо высказала свои чувства:
– Я пришла, могучий повелитель, чтобы молить за народ Иерусалима, так как мне сказали, что вы не желаете слышать другого голоса, кроме голоса вашей рабы. Вспомните, много месяцев тому назад видение показало меня вам. Вы трижды видели в грезах, что мой поступок позволит вам спасти многие жизни и принести на землю мир. Вы знаете, как меня привезли к вам и какими почестями осыпали, но мне, христианке, было тяжело видеть ежедневные убийства, я старалась бежать и наконец благодаря уму и самопожертвованию другой женщины бежала. Теперь я пришла, чтобы подвергнуть себя наказанию, и ваше видение исполнилось, или, по крайней мере, вы можете его исполнить, если Господь тронет ваше сердце благодатью, ведь я по доброй воле пришла просить вас, Салах ад-Дин, пощадить город и за кровь его жителей принять в дар мою кровь. О, господин, будьте так же милосердны, как вы велики! Что скажете вы в день суда над вами, вспомнив, что вы прибавили еще восемьдесят тысяч убитых к числу погубленных ранее, а вместе с ними жизнь многих тысяч ваших собственных соплеменников? Ведь воины Иерусалима не умрут, не мстя за себя! Пощадите их жизнь, позвольте им уйти свободными и тем заслужите благодарность всего рода человеческого и прощение Бога в небесах.
Сказав это, Розамунда замолчала, протянув к нему руки.
– Я предлагал им это, и они отказались, – изрек Салах ад-Дин. – Зачем я дам теперь такие милости, когда они побеждены?
– Сильный в помощи, – продолжала Розамунда, – неужели вы, такой отважный, порицаете рыцарей и воинов за то, что они бились, хотя знали, что их положение безнадежно? Разве вы не назвали бы их трусами, если бы они сдали город, в котором жил их Спаситель, не стараясь защитить его? О, я устала… Я больше не могу говорить, но снова смиренно и на коленях молю вас: скажите слово милосердия, не окрасьте ваше торжество кровью, кровью женщин и маленьких детей.
И, упав ниц, Розамунда схватила подол его царственного платья и прижалась к нему лбом.
Свет луны заливал ее, вся громадная толпа вооруженных людей молчала, Салах ад-Дин сидел неподвижно, как статуя, глядя на купола и башни Иерусалима, которые рисовались на темно-синем небе.
– Встаньте, – произнес он наконец, – и знайте, племянница, что вы поступили, как подобало члену моего рода, и что я, Салах ад-Дин, горжусь вами. Знайте также, что я взвешу вашу просьбу, как не взвесил бы мольбы другого человека. Теперь я должен посоветоваться с моим собственным сердцем, и завтра ваша мольба будет или исполнена, или отвергнута. Вам, осужденной на смерть, и рыцарю, который желает умереть с вами, я, по старому закону и обычаю, предлагаю принять ислам и тогда дарую вам жизнь и почет.
– Отказываемся, – в один голос ответили Вульф и Розамунда.
Султан наклонил голову, казалось, он не ожидал другого ответа и огляделся кругом, как все думали, для того, чтобы призвать палачей. Но он только сказал предводителю мамелюков:
– Раздели их, возьми под стражу и охраняй, пока я не прикажу убить. Ты отвечаешь жизнью за них. Накормить и напоить их, не делать им никакого зла, пока я не прикажу.
Мамелюк поклонился и подошел со своим отрядом. В последнюю минуту Розамунда спросила его:
– Скажите мне, о султан, что стало с Масудой?
– Она умерла за вас, отыщите ее там, за городом, – ответил Салах ад-Дин, Розамунда закрыла лицо руками и вздохнула.
– А что с Годвином, моим братом? – вскрикнул Вульф. Но ему не ответили.
Розамунда повернулась и, протянув руки к Вульфу, упала ему на грудь. И тут, в присутствии бесчисленной армии, они обменялись поцелуем прощанья. Ни он, ни она не сказали ни слова, только, уходя, Розамунда подняла руки и указала на небо.
И ропот прошел по толпе, все, как один человек, повторяли единственное слово:
– Пощады!
Но Салах ад-Дин не двигался, не сделал знака, и их увели в разные тюрьмы.
В числе многих тысяч, смотревших на эту странную и потрясающую сцену, были два человека в длинных одеяниях – Годвин и епископ Эгберт. Годвин трижды старался подойти к трону, но воины, стоявшие вокруг него, получили особые приказания, они не позволяли ему ни шевельнуться, ни заговорить. Когда Розамунда проходила мимо него, он хотел приблизиться к ней, но они схватили и удержали его. Однако Годвин успел прокричать:
– Да будет благословение Неба на тебе, Божия святая, на тебе и на твоем верном рыцаре.
Розамунда узнала этот голос и оглянулась, но не увидела д'Арси, потому что вокруг нее столпилась стража. И она пошла, спрашивая себя, донесся ли до нее голос Годвина, или прозвучало благословение ангела, или с ней просто заговорил один из франкских пленных.
Годвин ломал руки, епископ старался поддержать его, говоря, чтобы он не печалился, потому что Розамунда и Вульф избрали смерть славную и более желанную, чем тысячи жизней.
– Да, да, – соглашался Годвин, – я хотел бы быть с ними.
– Их дело окончено, ваше – нет, – кротко возразил епископ. – Пойдемте в нашу палатку и станем на колени. Бог могущественнее султана, и, может быть, Он спасет их. Если завтра на заре они будут еще живы, мы постараемся добиться аудиенции у Салах ад-Дина, чтобы попросить за осужденных на смерть.
Они вошли в палатку и молились, как жители Иерусалима молились за своими полуразрушенными стенами, прося Господа смягчить сердце Салах ад-Дина. Вдруг полы палатки раздвинулись, и перед коленопреклоненными священниками остановился эмир.
– Встаньте, – повелел он, – и оба идите за мной, султан приказал вам явиться к нему.
Эгберта и Годвина провели в спальню султана, и стража закрыла за ними полы шатра. На шелковом ложе полулежал Салах ад-Дин, и свет лампы освещал его бронзовое задумчивое лицо.
