Даратея ходит по комнате, мягко покачивая бёдрами, с десяток созданных ею сен-образов вспыхивают, освещая пустое помещение. Воздух в середине сгущается, образуя что-то вроде невидимой антигравитационной колыбели. Судорожно сглатываю и отвожу глаза. Великий Хаос, это будет больно.
— Мам, я всё ещё не понимаю…
Она вдруг оказывается рядом, одна рука медленно ложится на моё предплечье. Я не отстраняюсь.
— Анитти, доверься мне.
А вот это уже пугает.
Плотно охватываю себя крыльями. Температура в помещении не изменилась, почему же мне вдруг стало так холодно?
Вииала усаживается на пол в позе концентрации, выжидательно замирает. Мать клана (это совершенно точно Мать клана, а не просто старая подружка Дар, некоторое время повращавшись в политических кругах, начинаешь разбираться в подобных нюансах) разрешающе кивает. Генохранительница закрывает глаза, на прекрасном лице появляется выражение отрешённости, предельной собранности. Что-то происходит. Что-то важное. Древнее. Могущественное.
Между вытянутых вперёд рук Ви появляется едва заметное сияние. Свет сгущается, концентрируясь сначала в плотные волны, а затем в нечто материальное. От ощущения сжатой в тугую пружину силы у меня начинают болезненно пульсировать виски. Отворачиваюсь, пытаясь хоть как-то защитить свои излишне чувствительные рецепторы.
Через минуту всё более-менее успокаивается. Медленно открываю глаза и позволяю вниманию сосредоточиться на появившемся между зелёными ладонями предмете.
Это стеклянная сфера, прозрачная и чистая, но рассмотреть, что внутри, не представляется возможным. Защита опять такая, что зубы начинают ныть. Да что же здесь происходит?
Вииала выпускает сен-образ на таинственную сферу, и находящееся внутри сферы становится отчётливо различимым. Небольшой камень плавает в невесомости, окружённый плотным слоем магии. Непостижимые для примитивного существа, вроде меня, силы доставляют драгоценности питательные вещества и минералы, необходимые для поддержания её в «живом» состоянии, тончайшие нити нервных окончаний, невидимые простому глазу, расходятся в разных направлениях.
Недоуменно мигаю. Какого?..
Невозможно описать, какого цвета камень, потому что он вобрал в себя все цвета, отражая энергию на всех длинах волн. Рубин и сапфир, алмаз и изумруд, янтарь и жемчуг. Аметист, нефрит, перламутр, малахит, оникс — всё это здесь, а также многое из того, чему и названия-то никогда не было. Всё ритмично сияет, затягивая в гипнотический водоворот первобытной силы. Силы. И ещё силы. Знания. Мудрости. Силы.
И поверх этого древнего океана тонкой изящной насечкой энергетических линий — способность манипулировать Вероятностями. Недавнее дополнение, поверхностная огранка, не меняющая сути, но добавляющая особой прелести.
Ауте.
Я рванулась назад с такой силой, что лишь железная хватка матери удерживает меня на месте.
— Вы двое, что, спятили???
Мой голос срывается на крик. Ви слегка приподнимает брови. Мама вообще не реагирует.
— Послушайте, это же сокровище, это же уникальная, неповторимая… Их же можно пересчитать по пальцам одной руки. Вы не можете доверить мне такое, такое…
На лице у мамы появляется этакое усталое выражение «слышали — видели — знаем — надоело». Меня начинают подталкивать в сторону операционного стола.
Прижимаю уши к черепу, шиплю на них, сверкая расширенными глазами.
— Мама, Ви, да послушайте же… Нельзя… Потребовались тысячелетия, чтобы вырастить эту вещь, знания и труд, вложенные в подобный камень, не поддаются оценке. Вы не можете отдать его мне! Я же умру через несколько лет, я не смогу… Я ведь не успею использовать и сотую долю его возможностей… Вы не можете… Это всё равно, что выбросить…
Меня бесцеремонно укладывают на силовые линии, постель из воздуха мягкая и неощутимая, совсем не похожа на материальное человеческое ложе. Плечи непроизвольно расслабляются, крылья складываются, исчезают. Тело уже не принадлежит мне, даже при желании я не смогу сделать ни одного движения.
В конечностях разливается невесомая волна анестезии. Обездвижить вене — задачка та ещё. Но нет ничего невыполнимого, когда за дело берутся профессионалы.
— Нельзя…
Бледная рука ложится мне на губы, прерывая дальнейшие высказывания.
— Анитти, просто доверься.
Окончательно расслабляюсь, но какая-то неугомонная часть моего «я» не может не оставить за собой последнего слова.
— А моего мнения по данному вопросу спрашивать, разумеется, никто не собирается.
— Никто. — Безапелляционный тон, хрипловатые нотки смеха.
Лицо мамы исчезает, надо мной склоняется тётя Ви.
— Антея, слушай внимательно. Это одна из тех операций, которая должна проводиться, когда пациент находится в полном сознании. Запомни. Ты ни на минуту не должна засыпать. Не должна впадать в транс, отсекать боль, ты всё время должна ощущать происходящее максимально чётко. Концентрируйся на боли, на всём, что ты почувствуешь. Если слияние твоей нервной системы с камнем не произойдёт сразу, это может убить вас обоих. Понятно?
Ну и весёлый же денёк меня ожидает!
Кивать не могу, поэтому отвечаю:
— Да.
— Умница. Начинаем.
И мир утонул в боли.
Я кричала.
Я вопила, я хныкала, я называла их бессердечными стервами, наградила другими нелицеприятными эпитетами. Я пыталась убедить их, что никакого имплантанта мне не нужно, потом я просила, потом угрожала. Я залезла в генетическую память, чтобы дать подробнейшее описание их предков вплоть до двенадцатого колена и проследить, откуда в линии Тей и линии Ала могли взяться садистские наклонности. Я составила подробный план, как проникнуть на несколько столетий назад и перерезать всех пращуров, дабы такое позорище никогда не появлялось среди эль-ин. Под конец я могла только тихо скулить, потеряв все другие способности в волнах нестерпимой боли.
Но я не потеряла сознания.
Лежу, свернувшись калачиком, спрятав голову в маминых коленях. Больно. Стены комнаты то приближаются, то уплывают в разные стороны, пол, кажется, так и норовит исчезнуть. Тело ощущается странно, то и дело кажется, что руки или ноги меняют свой размер и пластичность, какой-то орган вдруг наливается огнём или становится зелёным (как, во имя Ауте, я могу видеть, какого цвета мой желудок?) или превращается во что-то совсем уж несусветное. В то же время отчётливо осознаю, что никаких изменений во мне сейчас не происходит. Больно.
Мама осторожно гладит меня по голове, расчёсывая длинными когтями золотистые волосы. Это хорошо, это можно, пока она не поднимает вопрос об туауте, можно расслабиться и быть просто ребёнком.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
