– Он еще там, внизу? – закричал Фрэнк.
Естественно, он имел в виду вождя огаллала. Не дождавшись ответа с берега, он снова ушел в глубину. Когда через несколько мгновений он вновь появился на поверхности, его левая рука крепко держала за волосы побежденного врага. Фрэнк медленно плыл к берегу.
Его встретили громким ликованием, но сам он орал еще громче:
– Спокойствие! Жаль только, что моя шляпа бесследно пропала. Может, кто-нибудь из вас все же видел, куда она уплыла?
Все пожали плечами.
– Это уж слишком! Неужели из-за огаллала я должен потерять мое шапо со страусиным пером? Мерзкая история! О, да вот же оно, большей частью! У шошона на пике! Сейчас я, как судебный исполнитель, влеплю ему на полную катушку!
Выбравшись из воды, он поспешил к индейцу, чтобы вернуть свой головной убор. Лишь после этого он был готов выслушать похвалу своих товарищей.
Он победил предводителя врагов и чувствовал себя героем сегодняшнего дня.
– Да, оно того стоило, – сказал он, – но нашему брату все равно. «Фэнди, финди, фунди» – так говорил Цезарь Сулейман-паше, и я вершу дела с не меньшей легкостью, нежели он!
– «Вени, види, вици» говорил он, – поправил Джемми. – А по-нашему: «Пришел, увидел, победил».
– Помолчите вы, покорнейше прошу, герр Якоб! Садитесь на круп позади краснокожего, прыгните с ним с лошади в реку и попробуйте там, в воде, разорвать пополам нить его существа. После этого я не буду иметь ничего против, если вы станете жалить меня аптекарско-латинскими языковыми комарами. Но, скорее всего, у вас не выйдет. Что мне ваши «пришел, увидел, победил»! У меня-то ведь: «Прыгнул, поплыл, окунул», а это на истинной латыни Пумы Момпилия[70] у меня означает не что иное, как: «Фэнди, финди, фунди».
Джемми громко расхохотался. Он хотел отпустить еще какую-то реплику, но Разящая Рука заметил:
– Прошу, господа, никаких споров! Наш бравый Фрэнк доказал сегодня, что он настоящий и даже отчаянный вестмен. Он победил вождя. Что это значит, вы поймете позже. Его одного надо благодарить, если нам теперь удастся избежать кровопролития. Вот, дорогой Фрэнк, вам моя рука. Вы – парень что надо!
Саксонец схватил руку знаменитого охотника и ответил, едва не прослезившись:
– Такое слово из ваших уст радует меня по-королевски! Александр Гаубольдт[71] так говорит в своем «Космосе»: «Герою потомки веночек совьют, но аурикели[72] только весной зацветут!» Если будущие поколения воздвигнут когда-нибудь здесь мраморный камень, то среди имен других героев будет высечено и мое, душа моя спустится потом тихой ночью и возрадуется, что она не совсем даром прожила и не зря прыгнула в реку Огненной Дыры. Мир моему праху!
Не было бы ничего удивительного в том, что те из присутствующих, кто понимал немецкую речь, ответили бы ему веселой улыбкой, но этого не произошло. Фрэнк был весьма своеобразным человеком, но оставался очень искренним. Умиление, которое он испытывал, остальные разделили вместе с ним, а потому остались серьезными – смеяться над его словами было бы кощунственно. Виннету тоже пожал ему руку и произнес:
– Нинте кен ни шо![73]
Потом апач подал Разящей Руке знак, дав понять, что дальнейший ход событий доверяет ему полностью, а сам вскочил на коня и поскакал со своими людьми мимо вновь успокоившейся Пасти Ада ко входу в котловину, возле одной из сторон которой собрались убежавшие сиу.
Он встретил там шамана апсарока и Мох-ава, сына вождя шошонов, вместе с их воинами – они все еще охраняли вход. Когда огромный шаман услышал, что его смертельный враг, Тяжелый Мокасин, лежит без сознания у реки, он молнией ринулся к берегу. И прибыл туда как раз вовремя, чтобы увидеть, как усилиями Разящей Руки вождь сиу снова приведен в сознание и крепко связан. Апсарока соскочил с коня, выхватил из-за пояса нож и выкрикнул:
– Это тот самый пес-огаллала, который отнял у меня ухо! Он должен заплатить мне своим!
Шаман хотел было склониться над пленником, чтобы забрать его скальп, но ему помешал белый охотник:
– Пленник принадлежит нашему белому брату Хромому Фрэнку. Никто другой не имеет права поднять на него руку…
Началась словесная перепалка, в которой Разящая Рука благодаря выдержке и красноречию все же одержал верх. Апсарока отступил, хотя и не смирился до конца.
Дальше последовали сцены, описать которые просто невозможно. Старый Бауман, для освобождения которого и отправился отряд, прижал к груди своего друга Фрэнка.
– Тебе я, конечно, должен быть благодарен особо! – воскликнул он. – Как только тебе удалось собрать такую большую компанию друзей?
Фрэнк отклонил все лестные для себя оценки, сказав, что сейчас у него нет времени на долгие рассказы и разъяснения. Указав в сторону приближающихся людей, он сказал:
– Вон идут те, кто заслуживает гораздо большей похвалы, чем я. Я только выполнял свой человеческий долг.
Бауман заметил пятерых своих спутников, которые вместе с ним были освобождены из плена и во главе которых теперь скакали Мартин, Вокаде и Боб. Охотник на Медведей тотчас поспешил им навстречу. Как только негр заметил своего хозяина, он соскочил с лошади, подбежал к нему, схватил его за руки и воскликнул:
– О, мой дорогой, добрый масса Бауман! Наконец массер Боб снова найти масса! Теперь массер Боб петь и прыгать от радость и лопаться и разрываться от восторг! О, массер Боб быть рад и беспредельно счастлив!
Бауман хотел заключить его в объятия, но Боб отстранился:
– Нет, масса не обнимать массер Боб, потому что Боб убить недавно вонючка и быть не очень хорош на нюх!
– Какая там еще вонючка? Ты спасал меня, и я должен обнять тебя!
И объятие состоялось. А затем наконец обнялись отец и сын.
– Мальчик мой! – не мог сдержать своих чувств Бауман. – Мы снова рядом, и ничто теперь уже не разлучит нас! Что я пережил! А сколько натерпелся ты со вчерашнего дня! Боже мой, как же твои руки порезаны веревками!
– У других еще больше! Но руки заживут, и ты тоже скоро выздоровеешь. Поблагодари тех, кто рисковал жизнью, спасая тебя. С Вокаде, моим другом, ты говорил уже вчера, с Джемми и Дэви – тоже. Но здесь стоит Разящая Рука, лучший среди всех нас. Он и Виннету – те, кому мы обязаны победой. Всей нашей жизни не хватит, чтобы расквитаться с ними за нашу перед ними вину.
– Я знаю это, мальчик мой, а потому сожалею, что сейчас не могу ничего сделать другого, кроме как просто сказать «спасибо».
Он протянул обе руки к Разящей Руке. Тот пожал трясущиеся, израненные веревками кисти, потом указал в небо и произнес:
