Голова у Польхема золотая, и ее содержимое стоит дороже. Казнь даст Европе повод кричать о варварстве, а вот принудительное сотрудничество принесет плоды.
— Оставить врага в тылу?
— Мы предложили альтернативу. Сибирь и полное забвение либо работа в «Смирновском клубе». Под жестким контролем, разумеется.
— И он принял условия?
— Он — механик, Ваше Высочество. Возможность прикасаться к технологиям для таких людей важнее верности флагу. Польхем видел наши машины. Видел «Бурлаки». Его съедает профессиональное любопытство, он читал этот дневник как Священное Писание. Мы купили его знаниями.
Изящество хода восхищало. Типичный смирновский стиль: не уничтожать сопротивление, а векторизовать его в нужную сторону. Превращать минус в плюс. Брюс тоже учился у Смирнова, хотя и отрицает.
Алексей сбавил шаг, прикасаясь к тетради с плотной кожаной обложкой.
Он помнил знакомый почерк — убористый, с сильным нажимом. Эскизы, набросанные наспех, поражали инженерной точностью.
Схема паровой машины. В памяти всплыл спор о диаметре поршня, в котором Смирнов, как обычно, оказался прав. Следом — разрез винтовки. Тогда эти рисунки казались бредом умалишенного, теперь же это аргумент, взламывающий оборону городов.
Дальше шел текст. Личные заметки.
«Ощущение чужеродности не проходит, но этот мир затягивает. Петр — стихия. Энергия созидания и разрушения в одном флаконе. Ходячий ядерный реактор без свинцовой защиты. Рядом с ним тепло, но риск лучевой болезни зашкаливает».
Брови сами собой поползли вверх. «Ядерный реактор»? Очередной термин-фантом, вроде «электричества» или «логистики». Смирнов списывал эти странные слова на греко-латинские корни, но интуиция подсказывала иное. За терминами скрывалась технология другого порядка. Система, доступная лишь Учителю.
Главное, однако, крылось не в терминологии. Смирнов верил в него. Верил даже тогда, когда сам Алексей считал себя бракованной деталью.
Следующие страницы пестрели странными, рваными строками. Стихи.
'Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет…'
Странная топография. В Петербурге работала единственная казенная аптека, и никаких фонарей рядом с ней не наблюдалось. Да и почему свет — бессмысленный? Образы чужие. Но сквозь строки сочилась такая осязаемая тоска, такая безысходность, что дыхание перехватывало.
За броней циничного инженера скрывался одиночка. Человек, тоскующий по дому. Где этот дом? Игнатовское? Возможно, Смирнов такой же эмигрант, как и Изабелла, потерявший свои корни. Но Брюс говорил, что его родители жили здесь.
Алексей держал в руках слепок души. Архив памяти, доверенный бумаге и украденный врагом. Возвращение книги станет символом. Сигналом: «Я знаю. Я понимаю. Система работает. Ты не один».
Польхем, европейские интриги — всё это шум. Значение имеет только этот жест. Сын возвращает духовному отцу утраченную часть личности.
Тепло дневника ощущалось даже сквозь слои ткани.
Передача состоится сегодня сразу после получения отцовского благословения. Алексей почему-то думал. Что именно сегодня все и свершится. День обещал стать идеальным.
Алексей ускорил шаг. Музыка гремела, заглушая мысли.
Бесконечные коридоры дворца плыли перед глазами. Алексей невольно вспомнил скромный особняк в Немецкой слободе, посещаемый исключительно инкогнито.
Там, за высоким забором, функционировал «Смирновский клуб» — так с легкой руки Брюса окрестили этот клуюок идей, вывезенный учителем из Европы. Пока двор видел в них сборище нахлебников и еретиков, Алексей оценивал их иначе.
Главные трофеи войны. Знамена, пушки и золото обесценивались на фоне стратегического актива — умов.
Последний визит запомнился вавилонским смешением языков: немецкая речь переплеталась с латынью, французским и ломаным русским.
Библиотеку оккупировал Готфрид Лейбниц. Великий старик в нелепом парике, испачкав пальцы чернилами, яростно доказывал что-то Магницкому, покрывая грифельную доску вязью формул. Мечту философа о создании Академии наук Алексей скрепил обещанием: «Построим. И это будет храм. Место, где молятся Цифре».
В соседнем зале Андреас Шлютер, разложив ватманы, проектировал новую реальность. Поверх грязного, деревянного настоящего на бумаге проступал каменный Петербург будущего. Гранитные набережные и безупречные пропорции, способные, по мнению архитектора, укротить северный ветер, рождались в жарких спорах с Трезини.
Подвал, раскаленный печами, стал лабораторией фон Чирнхауса. Саксонец бил посуду в поисках секрета «белого золота». Осматривая тонкие, звонкие черепки, Алексей понимал: скоро Россия перестанет переплачивать Китаю, начав пить чай из собственного фарфора.
Даже Мария Сибилла Мериан, зарисовывающая жуков, нашла свое место в этой системе.
Недавнее пополнение — голландец Левенгук — прибыл тихо, по личному приглашению. Привезенные им трубки с линзами открывали мир с другой стороны. Взгляд в окуляр микроскопа шокировал: в обычной невской капле кипела жизнь. Невидимые монстры пожирали друг друга, размножались и умирали. Зрелище, одновременно пугающее и завораживающее.
Смирнов еще не знал о прибытии голландца. Сюрприз должен удаться — учитель обрадуется Левенгуку, как ребенок редкой игрушке.
Эти люди стали оружием мощнее «Шквала» и тягачей «Бурлак». Знание — вот истинная сила. Европа, раздираемая интригами и косностью, сама выталкивала свои лучшие умы, а Россия подбирала их.
Смирнов оказался прав. Мы крадем будущее.
И теперь это будущее, украденное у дряхлеющей Европы, жило здесь, в Петербурге. Чертило, считало, спорило, работая на Империю.
Слуги распахнули высокие двери аванзала, впуская праздник. Шум бала нарастал.
Камердинер подал шляпу с белым плюмажем. Алексей поправил перевязь, бросив быстрый взгляд в зеркало. Синий бархат, шпага и, что важнее, — лицо. Маска спокойной уверенности сидела идеально.
Впереди ждала экспроприация. Он шел забирать полагающееся ему по праву счастье.
Свет тысяч свечей ударил в глаза. Музыка, смех, блеск драгоценностей смешались в единый поток.
Зал Большой Ассамблеи атаковал чувства. Тысячи свечей, множась в зеркальных лабиринтах, создавали световую перегрузку, а воздух, превратившийся в сироп из жасмина, пудры и воска давил на легкие. Грянувший с хоров полонез заставил паркет вибрировать под ударами сотен каблуков.
Алексей вошел с ритмом победителя. Темно-синий бархат сидел как влитой, звезда ловила каждый отблеск света. Искренняя, открытая улыбка — редкий гость на его лице в последний год — сегодня сияла без ограничений.
Толпа расступалась, склоняясь в поклонах перед Наместником. Кивая направо и налево, Алексей механически отвечал на приветствия, но фокус внимания был смещен внутрь. Пальцы коснулись твердого переплета во внутреннем кармане. Книга излучала тепло — его материализованное «спасибо». Сценарий в его голове был расписан по секундам: после официоза отвести Смирнова в сторону, передать сверток, увидеть скупую инженерную улыбку.
Затем — объявление о помолвке. С Изабеллой. Смирнов дал слово, а его слова — пудовое железо.
А вот и Белла. Она стояла в тени дальней колонны, скромная, в сером платье, оставаясь при этом центром зала. Взгляды встретились: надежда в ее глазах требовала ответа. Едва заметное подмигивание, микроскопическое движение ресниц: «Ситуация под контролем». В ответ — неуверенная, теплая улыбка.
Проигнорировав шепчущихся послов — австрийца, англичанина, француза, —
