волочила тяжелый шершавый хвост по камням – такой голос раздался из Катиных уст.
Она заговорила, и одновременно с ней заговорил Киря, произнося те же слова. Тем же низким мужским голосом. Этот двойной голос, казалось, обвивал меня с двух сторон, как цепкие побеги растения-паразита.
– Ты правильно подумал. Эстет, философ и чудовище. Соображаешь. И не бойся так, не трясись. Мы тебя не тронем. У тебя ведь заслуги перед нами. Без тебя мы бы не открыли эту дверь. Сестра твоя тоже хороша. Представляешь, она себя опустошила сама – просто в ходе очередного упражнения. Решила попрактиковаться, хех. Хотя и было ее не так уж много…
– Ты кто такой? – спросил я, с трудом выталкивая слоги.
Я вдруг начал задыхаться. Именно так задыхалась Надя, а я словно унаследовал от нее эту неприятную особенность.
– Не важно, кто я, – отвечало чудовище в теле моей сестры. – Нас тут много на каждое тело. Сейчас моя очередь, потом чужая подойдет. Вас, живых, слишком мало, чтобы всех нас удовлетворить. Но я тебе открою секрет. Всякий, кто прошел курс йоги для мертвых и убил себя, духовно и физически, тоже будет допущен к своему телу. Среди прочих. У нас ведь царство справедливости. Вот смотри…
Катино тело содрогнулось от сильнейшего спазма. Лицо исказилось ужасом. Но этот взгляд – затравленный, растерянный – был настоящим Катиным взглядом. И подлинный голос моей сестры сорвался с дрогнувших губ.
– Митя! – закричала она. – Беги отсюда! Быстрее!
Киря замер, будто безвольная кукла, и мертво смотрел перед собой единственным глазом.
Я хотел встать, но не послушались ноги, не было сил. Так и остался сидеть на полу.
– Да быстрей же! – истерично выкрикнула Катя. – Они сейчас…
Голос оборвался вместе с новым спазмом. Сестра конвульсивно дернулась, застыла в неестественной позе. Глаза холодно блеснули, тени вокруг глаз словно сгустились, губы утончились в недоброй улыбке.
В следующий миг Катя исчезла, и я тут же почувствовал ее руки на своем теле. Она возникла у меня за спиной. Холодные пальцы срывали с меня одежду, сладострастно шарили по коже. Незнакомый мужской голос плотоядно шептал над ухом:
– Хороший мальчик, милый! Люблю таких… Робких… Если будет больно – кричи, это я тоже люблю.
Что-то черное, смолисто-вязкое наползало на мой разум, обволакивало, лишало сил сопротивляться, лишало всех желаний, кроме одного-единственного, которое затмевало собой все.
Киря повернулся ко мне, и его уцелевший глаз стал вдруг очень усталым, почти старческим. Детские губки тоскливо произнесли до боли знакомым голосом – голосом Нади, которую убил Володя Николаев:
– Знаешь, Дим, лучше там не стало.
* * *
В темноте я вышел из дома на улице Прохладной.
Но это, кажется, темнота совсем не тех суток, в которые я вошел в дом. В спектакле моей жизни время начало играть новую и не совсем понятную роль.
Одежды на мне не было. Да и не нужна одежда такому телу. По мне ползала какая-то темная дрянь, подобная полчищам насекомых, живая плесень. Она заменяла одежду, растекалась по мне подобием ткани, сменяла один фасон и окрас на другой. Иногда плесень скапливалась в одном месте, уплотнялась и становилась плотью. Тогда я видел, как из меня выпрастываются шевелящиеся отростки, вроде щупалец. Они блуждали по телу, пронизывая ткань мнимой одежды, будто воду, потом внезапно рассыпались прахом, который грязным туманом змеился по моему телу, пока не оседал на нем, чтобы затем уплотниться вновь.
Я брел темными улочками, цели не было, главное – идти. Вело меня смутное чутье. Вместо мыслей во мне кипело гнойное варево. Вместо разума – трупные черви, пожирающие мозг. Вместо воли – бесформенный ужас. Иногда мне казалось, что ног у меня становится больше – три или даже четыре, менялось и количество пальцев на руках и ногах. Оказывается, существуя в новой плоти, нужно четко осознавать, сколько у тебя рук, ног и как вообще ты выглядишь. Перестаешь об этом думать или забываешь – и плоть тут же сама начинает искать новые формы.
Я не чувствовал себя предателем. Это не предательство, когда делаешь единственно верный выбор. Всех и вся ждет разложение и смерть. Глупо это – подпрыгивать и плевать себе под ноги; в итоге гравитация победит, и ты приземлишься на собственные плевки. Обитатели смерти тоже победят. Они неизбежно придут сюда, и лучше уж сразу встать на сторону победителя. Лучше – потому что умнее. Выбор ведь прост. Либо ты стал жалкой перчаткой для бесконечных чужих пальцев, либо получил сверхплоть, ни живую, ни мертвую – союз изменчивой материи и стремительного разума. Можно добиться права служить с достоинством, добровольно. Права больше не подчиняться иллюзорным условностям, которыми связана наша реальность. Права делать все, что хочешь. В том числе и с Катей. Мне никогда не нравился Игорь, но не потому, что он был самодовольным быдлом, а потому, что я желал быть на его месте. Мне просто не хватало смелости признаться себе в таком обыкновенном, по сути, желании, которое я старательно прятал и подавлял. Но философ, эстет и чудовище умел уговаривать, предлагая исполнение самых сокровенных надежд.
Неожиданно, приблизившись к одному из домов, я ощутил, как дрожь электрической искрой пробежала по телу, всколыхнув мой плесневый покров. Да, сюда-то я и шел!
Ловко, будто огромный паук, я вскарабкался на высокий забор, сполз во двор. Приблизившись ко входной двери, просунул в замочную скважину истончившийся палец. Ноготь на нем стал звериным когтем. Я повозился в скважине, открыл замок и проскользнул внутрь.
В одной из комнат на коврике сидела женщина. Спортивный лифчик, легинсы, некрупные валики жира над ними, смазливое личико. Она сидела в позе лотоса, отключившаяся от всего, и сосредоточенно пыхтела, по-видимому, осваивая технику брюшного дыхания. Перед ней стоял на табуретке открытый ноутбук, на его экране чье-то лицо. Знакомое. Похоже, это медиум-инструктор – из этих новых проповедников «йоги бессмертия». Женщина общалась с ним по скайпу. Тут же, в комнате, стояла детская кроватка с хнычущим годовалым малышом. Молодая мамочка явно пыталась привести себя в форму после родов.
Инструктор, увидев меня через камеру ноутбука, едва заметно кивнул мне, как старому знакомому.
В червивом копошении моего разума сформировалась ясная мысль. Я уже знал, что делать. Знал, для чего был призван сюда.
Еще немного, и малыш заставит мать очнуться от транса, поэтому его следовало заткнуть, чтобы не мешал процессу. Но убивать нельзя. Каждое тело ценно, даже самое немощное. Я пока никто, мое дело маленькое, а убийство – привилегия высших. Позволить себе превратить человека в труп могут только потусторонние иерофанты; делают они это для каких-то ритуалов, мне совершенно непонятных.
Я навис над кроваткой, протянул малышу свою левую грудь. Разбавленный молоком клофелин устремился в крошечный ротик. Вскоре, оторвавшись
