Дивон не отрывал от нее глаз; грудь его тяжело вздымалась.
– Я тоже, – прошептал он, раскрывая для объятия руки.
И так они стояли на дубовой лестнице, покрытой алым ковром, и наслаждались друг другом… в последний раз.
Фелисити отчаянно гладила его по спине, стараясь навсегда запомнить жар его мускулов, запах тела, вкус кожи… Она не плакала, не решаясь осквернить слезами последние минуты, тем более, что они все равно ничего бы не изменили… Однако они все же полились, соленые и горячие, и рубашка на плече у Дивона стала совсем мокрой.
– Не надо… Родная… – Дивон чуть отстранил ее, чтобы насладиться этим прелестным заплаканным лицом. Кончиками пальцев он стал утирать драгоценные капли, сверкавшие, как жемчуг, и разбивавшие его сердце. Ах, если бы можно было что-то сделать! Дивон был готов преодолевать моря и горы, убивать злых драконов, жертвовать тысячу раз жизнью, но изменить ход войны он был не в силах, как не в силах был остаться во вражеском городе или забрать возлюбленную в осажденный Чарлстон.
Он лишь сцеловывал ее слезы, не замечая, что и у него на ресницах повисли горькие капли, а затем, будучи не в состоянии более противиться тому морю соблазна, которое уносило его все дальше и дальше, резко отшатнулся и побежал вниз.
Платье Фелисити раздулось, как парус уходящего корабля, когда она, потеряв последние силы, упала на перила и зарыдала в голос.
– Ты выглядишь значительно лучше, Фелисити, – говорил Фредерик Уэнтворт, поднося к губам ложку с супом-пюре и внимательно рассматривая через стол дочь. – Я рад, что ты решила поужинать со мной.
Честно говоря, совместный ужин был, скорее, не ее желанием, а его приказанием, а улучшенный вид – результатом бесчисленных ухищрений горничных, искренне постаравшихся. На Фелисити было изумрудное платье из шелковой тафты, глубоко открывавшее плечи и грудь и туго стягивающее талию. Волосы же при помощи Эдди были тщательно вымыты, расчесаны и уложены в замысловатую прическу.
Словом, Фелисити была, как всегда, прекрасна, если не считать тонких морщинок под глазами, которые, конечно же, должны были обеспокоить настоящую светскую леди.
Однако Фелисити это ничуть не заботило.
– Известно ли, когда приедет Эсфирь? – Девушка прижала к губам белоснежную салфетку и, сложив ее, поместила рядом с расписанной суповой чашкой. По ее настоятельному требованию отец только что послал наемный экипаж, чтобы привезти из порта Эзру, Люси и Сисси, которых Дивон поспешил отдать незамедлительно.
– Иебедия наверху, а она прибудет с минуты на минуту, – Фредерик откинулся в высоком кресле, ожидая, пока слуга сменит суп на фазанов и овощное пюре, и заговорил с дочерью лишь тогда, когда они снова остались одни в темной мрачноватой столовой. – Никак не могу понять, что же заставило тебя убежать на Юг? – Он аккуратно отпил вина. – Иебедия передал мне тот разговор, что состоялся у вас незадолго до твоего бегства… И теперь он сам готов просить твоей руки. Я же, со своей стороны, полагаю, что, чем раньше это событие совершится, тем лучше.
Фелисити в упор посмотрела на отца, пытаясь отгадать, какие отступные пообещал тот аболиционистскому пастору за эту свадьбу. Однако глаза отца были непроницаемо-свинцовы.
– Брак с Иебедией меня больше не интересует, – спокойно заявила девушка.
– Из-за этого южанина?! – В голосе отца зазвучали нотки презрения.
Но Фелисити не отвела взгляда.
– Я не собираюсь отрицать свои чувства к Дивону Блэкстоуну, но причина моего отказа Иебедии заключается все же не в нем, а во мне самой.
Газовый свет тускло поблескивал на старинном серебре и на гладкой поверхности обеденного стола. Отец и дочь молча и не мигая смотрели друг на друга. Наконец Фредерик нервно отбросил салфетку.
– В таком случае я просто отказываюсь тебя понимать. Осторожный стук в дверь избавил девушку от ответа.
– Сэр, вы просили сообщить о прибытии этой негритянки, – провозгласил лакей, одетый значительно богаче, чем большинство жителей осажденного Чарлстона.
– Она здесь! – Фелисити вскочила и, не слушая, ворчания отца, устремилась в холл.
Эсфирь ничуть не изменилась; она покорно стояла, убирая со лба вьющиеся черные волосы, обильно присыпанные сединой, и, увидев бегущую к ней навстречу Фелисити, подняла на девушку удивленные миндалевидные глаза.
– Так это правда? Вы привезли мне моих детей?
– Правда. – Фелисити стиснула ее руки. – Они наверху отдыхают. По крайней мере, я так думаю, потому что Люси очень трудно удержать на месте. – Девушка улыбнулась, ей в ответ улыбнулась и бывшая рабыня. Затем воцарилось напряженное и неловкое молчание. Однако правду сказать было все равно необходимо, и Фелисити решилась:
– Прежде чем мы поднимаемся наверх, я должна сказать вам кое-что…
– Сисси? – Голос Эсфири дрогнул.
– Боюсь, что она очень больна. Очень. – Доктор Браун, пользовавший семью Уэнтвортов еще с незапамятных времен, подтвердил мнение своего коллеги из Чарлстона: у ребенка тяжелейшая форма плеврита, и жить ей осталось недолго.
Застенчивость на лице негритянки сменилась страхом, и, вся сжавшись, она опустила голову и тихо прошептала:
– Можно их увидеть?
Держа измученную женщину за руку, Фелисити медленно повела ее вверх по широкой лестнице; там они повернули налево к небольшой комнате в самом конце длинного коридора. Едва отворив дверь, Фелисити услышала пронзительный визг, и Люси бросилась прямо в ее юбки.
– Мисс Фелисити! Мисс Фелисити! Вы пришли, чтобы… – Но тут ребенок умолк и несколько испуганно уставился на неизвестно откуда появившуюся мать.
– Люси! – Эсфирь раскрыла объятия, и после небольшого колебания малышка упала в материнские руки. Эзра оторвался от рисования какой-то картинки и, увидев мать, оставил даже неизменного петуха. Через секунду и он уже был в крепких и ласковых руках.
Все трое радостно переглядывались до тех пор, пока с кровати не донесся слабый хрипящий голос. Эсфирь рванулась туда.
– Сисси больна, мама, – важно предупредила ее малышка, пока негритянка как завороженная приближалась к ее постели.
Так же медленно она опустилась на колени, положив одну изуродованную работой руку на лоб девочки, а другой накрыв ее исхудавшую ручку.
– Сисси, как я рада, что теперь мы снова вместе.
– Мама.
И второй раз за этот бесконечный день непредвиденные слезы заструились по щекам Фелисити. Тихонько прикрыв дверь, девушка вышла в коридор, не желая нарушать эту, с трудом обретенную семейную гармонию. В коридоре Фелисити прислонилась плечом к деревянной стене и задумалась.
Вопрос о дальнейшей судьбе Эсфири и детей был уже почти решен в разговоре с отцом, но тот, даже, несмотря на свои высокие идеалы, дать денег бывшей рабыне решительно отказался. Однако у Фелисити были и свои капиталы, весьма приумноженные дедом со стороны матери. Увидев же сейчас трогательную встречу негритянки с детьми, Фелисити только утвердилась в своем первоначальном намерении.
