Читаем без скачивания Иди на Голгофу - Александр Зиновьев

«Но, — слышу я насмешливый голос Вдохновителя, — бодливой корове Бог рогов не дает. Это хорошо что у тебя там ничего не получается. Мы на это рассчитывали заранее». — «А если вы заранее знали, что я буду думать об этом, почему же вы пустили меня сюда?» спрашиваю я. «Потому что не все мы идиоты, — говорит он. — Потому что мы знаем, что человеческие психические явления не есть нечто раз навсегда установленное, неподвижное, неизменное. Жаль, я тебе не успел показать одного нашего агента, который у нас считается образцом мужества, преданности, неколебимой веры в наши идеалы и прочих добродетелей. Он бы тебе в деталях рассказал, что такое эти качества в реальной жизни, т. е. растянутые во времени на много лет. Он попался, но выстоял и не предал нас. Но периоды душевного упадка и готовности предать у него были не реже, чем периоды подъема и желания сохранить верность. Он сказал бы тебе, что такие его качества, как мужество и преданность, были лишь одной из сторон и тенденций в его психической жизни, а также результатом стечения обстоятельств. Однажды он принял твердое решение расколоться и продаться противнику. Но противник сам помешал этому. И этот агент стал героем в конечном счете в силу обстоятельств. Есть примеры противоположные, когда агенты с более высокими, казалось бы, моральными качествами, чем этот агент, становились предателями и теряли выдержку. Короче говоря, в сознании интеллектуально развитого, культурного и образованного человека, т. е. интеллигента, я течением времени происходят все логически мыслимые пакости. Важно, что число различных типов ситуаций, в которых оказывается интеллигент, и число возможных внешних реализаций его внутренних состояний невелико. Это легко заранее высчитать и предсказать. Ну, да на этом деле ты сам собаку съел».

Битва против Режима

Главы западных государств обратились к Брежневу с просьбой разрешить Свояченице выехать на Запад. Пансионеры торжествующе потирают руки: вот, мол, советским властям втык сделали! Циник говорит, что, если советские власти удовлетворят эту просьбу, он перестанет уважать их. Энтузиаст заявил, что если Циник будет и впредь уважать советские власти, то он перестанет уважать Циника и не подаст ему руки.

Вид сверху

Это было еще задолго до того, как я оказался вовлеченным в операцию «Эмиграция». Мы с Вдохновителем сидели в «Национале», пили вино, болтали о пустяках. Я поругивал наше высшее руководство за неспособность решать, казалось бы, простые проблемы. «Все происходящее будет выглядеть иначе, если на него взглянуть не снизу, а сверху, — сказал он. — Если хочешь, я тебе устрою возможность взглянуть на мир сверху. На одной из цековских дач будет собрана лучшая часть нашей интеллектуальной элиты. Покажут фильмы о всех сторонах жизни наиболее важных частей планеты, главным образом сделанные по заказам специальных служб Запада и добытые нашей разведкой, а также сделанные нашими разведчиками. Прочитают цикл информационных лекций без всяких идеологических коррективов и цензуры. Затем участники симпозиума на основе полученной информации будут обсуждать проблемы эпохального значения. Если этот опыт будет удачным, то подобные симпозиумы будут проводиться регулярно».

Я, конечно, согласился. Уже через три дня мы получили информацию, какую не накопили за всю прошлую жизнь. А ведь многие из участников симпозиума регулярно ездили за границу. Мы были растеряны и буквально раздавлены тем, что увидели и услышали. Лишь через неделю ко мне вернулось прежнее спокойствие и способность к трезвым размышлениям. В конце симпозиума я пришел к следующим выводам. Глядя на мир сверху, можно увидеть, что идет борьба огромных масс людей просто за физическое выживание. Коммунистическая система организации людей в ее советском исполнении является с этой точки зрения наилучшей. Наилучшей не для жизни людей в системе, а для выживания данного объединения в борьбе с другими. Сравнительно с Западом она есть единая и централизованная система. А сравнительно с Японией (и отчасти Китаем) она естественна и опирается на естественные качества человеческой натуры. Она не предполагает такой жестокой тренировки тела и духа, как в Японии. Она может существовать без жестокой дисциплины труда, аккуратности и точности всего делаемого. Система японского типа предполагает надежность у всех составных элементов, контролируемость всех условий функционирования. Наша система состоит из ненадежных элементов, причем — в неконтролируемых условиях функционирования. У нас есть свои методы контроля, организации, надежности. Все-таки они свободнее и человечнее методов в системе японского типа, ближе к духовным достижениям западной цивилизации. Мы устремлены все-таки на Запад. Наше руководство, несмотря ни на что, поступает единственно правильным образом. Оно способствует развитию у себя дома типа производства и культуры, адекватного возможностям людей. Оно стремится взять на Западе все то, что мы не способны произвести сами. Не подражать Западу, как Япония, а именно брать там готовое. Япония конкурирует с Западом, мы — нет. Мы его используем. Наше руководство, наконец, стремится прежде всего развивать военную мощь страны, подчиняя этой цели все остальное. Готовить страну к будущей войне и делать в мире все, что может способствовать победе в этой войне, — вот эпохальная задача нашего руководства. А экономическое и культурное соревнование с Западом — это потом, когда мы разгромим Запад.

— Вот ты и взглянул на мир сверху, — сказал Вдохновитель. — Что целесообразно было бы сделать у нас с учетом того, о чем ты узнал?

— Одно, — сказал я, — а именно: настойчивее и последовательнее делать все то, что и делалось до сих пор. Но хотя бы немного повысить качество делаемого.

— Ты попал в точку, — сказал он. — Мы с тобой здесь единственные здравомыслящие люди. Знаешь, даже наши высшие руководители теряют голову, когда их знакомишь с реальностью хотя бы в ничтожной мере. И начинают пороть чушь ничуть не лучше, чем собравшиеся здесь лучшие умы нашего общества. Наших руководителей надо обучать науке эпохального руководства с азов, причем цинично, без идеологической шелухи. И нужен новый Сталин. Иначе мы можем проиграть нашу мировую битву из-за неспособности пойти до конца при исполнении наших гениальных планов.

— Если на горизонте замаячит твой новый Сталин, дай мне знать, — сказал я. — Я буду служить ему беззаветно, не оставляя лично для себя ни крупицы своих способностей.

— Я тоже согласен быть расстрелян за это. К сожалению, — сказал он, — это сейчас пока невозможно. А наши способности недостаточно сильны для того, чтобы составлять липовые отчеты чиновникам среднего ранга.

Правда и ложь

У Писателя целая библиотека антисоветской, разоблачительной, советологической, кремленологической и прочей литературы такого рода. Он черпает сведения и суждения о советском обществе главным образом из этой литературы, а не из своего жизненного опыта. Последний оказался у него чрезвычайно мизерным, как и у всех прочих критиков режима и разоблачителей (за редким исключением). Я не перестаю поражаться этой слепоте людей, купавшихся в океане фактов советской жизни, но не понявших в ней почти что ничего. Вот я держу в руках книгу известного критика советской системы и сталинизма, весьма популярного в диссидентских кругах в Москве. «Красная Армия, — пишет сей бывший советский партийный чиновник, — не хотела воевать (во время войны с Германией), народ жаждал поражения собственного правительства». И дальше: «Дряхлость Сталина совпала с дряхлостью режима». И такого рода глупости и нелепости почти на каждой странице. «Как вы это расцениваете?» — спрашиваю я Писателя. «Чушь, конечно, — говорит он. — Я был на фронте с первых дней войны. Мы рвались в бой. Но такие оговорки — мелочь. Главное — описание структуры власти и системы тут…» — «Еще большая чушь, — говорю я. — Это я говорю вам как специалист. Книжечки эти рассчитаны на невежд с определенными умонастроениями. Интеллектуальный уровень их не выше уровня заурядного партийного аппаратчика. И роль их объективно состоит в том, чтобы задурять мозги западному обывателю насчет советского общества». — «Что же делать?» — говорит Писатель. «Разоблачайте, — говорю я, — но умно и справедливо. Вы прожили в России шестьдесят лет. Участвовали в коллективизации, та войне, в послевоенной борьбе со сталинизмом… Напишите обо всем этом, но правдиво». — «Не напечатают, — говорит он. — А напечатав, разгромят как советского агента». — «Ну что же, тогда лгите», — говорю я. «Не получается», — вздохнул он.

Решение судеб

Повесился Нытик. Об этом узнали только на третий день, когда из его комнаты потянуло зловонием. Нас попросили помалкивать об этом случае, дабы не портить гармоничную картину эмиграции. Но нас и уговаривать не надо было. Мы сами позабыли о Нытике в тот же день. Как будто его вообще не было. Я вычеркнул Нытика из моего списка советских агентов и из моей памяти.