Молодая женщина не утаила своего несчастья — в ответ на свой рассказ Тина услышала полную отчаяния и боли исповедь. Джоан и в самом деле не видела выхода из создавшейся сложной ситуации своей семейной жизни. Она хотела получить совет, а Тина в растерянности не знала, что ответить.
Они стояли друг против друга — две двадцатилетние женщины, такие разные и в то же время похожие, как все на свете дочери Евы.
Тина сняла с головы надвинутую на глаза широкополую шляпу, пригладила блестящие русые волосы, и тогда Джоан увидела перед собой совсем молоденькую девушку — свое отражение, девушку, которой трудно понять жизнь, тяжело разочаровываться в людях, расставаться с мечтой, а всего сложнее — бороться в одиночку.
— У вас есть мать…— прошептала Джоан, обнимая прильнувшую к ней Мелиссу так, точно та была просто любимой куклой. Девочка закрыла глазки, обвила шею женщины своими нежными ручками; черный локон дочери выглядел на белой коже материнской щеки точно полоска сажи.
Тина молчала. Невидимая грань отделяла ее от чего-то такого, что она не знала, но должна знать. Чувства не могут пробиться за эту грань, но они иногда бывают сильнее.
А вера? Отец Гленвилл когда-то сказал: «Человеку было бы проще, если бы он не верил, а просто знал, но тогда он потерял бы даруемую Господом силу возвышения души над телом, вечного — над бренным и над мраком смерти — любви».
«Любовь — это и есть жизнь, — подумала Тина, — и я буду жить дальше, что бы там ни было в прошлом. Возможно, союз с Конрадом не принес бы мне ожидаемого счастья. Я обманулась бы, как эта юная женщина, поникшая в растерянности, точно подрезанная косою трава. Я продолжу свой путь и построю новое счастье!»
— Думаю, вы должны найти в себе силы уйти от него. Дайте ему желаемую свободу, не невольте. Пусть он поймет, что ему надо в жизни, разберется в себе. Если решит, что вы и Мелисса — то главное, без чего немыслимо его счастье, он вернется. И, возможно, станет другим.
— А если нет? — испуганно произнесла Джоан, глядя в серьезные серые глаза Тины, которые на фоне зеленых лугов и голубого неба приобрели яркий аквамариновый оттенок.
— Тогда не знаю…
— Вы правы, — грустно промолвила молодая женщина, а сама думала: «Кто счастливее, кто несчастнее, я или Тина? Той солгали, но она хоть день или два была счастлива по-настоящему, изведала все до конца, пила из колодца любви. А я? Тешилась иллюзиями, которые так ни на миг и не стали реальностью…»
Обе женщины были несказанно рады тому, что открыли друг другу душу. И Джоан, и Тина давно чувствовали себя одинокими, а теперь у каждой появилась собеседница, даже больше — подруга. Джоан знала и видела больше в силу того, что жила в крупном городе, зато в Тине чувствовалась особая мудрая задушевность, черта, унаследованная от Дарлин. Они болтали, смеялись, гуляли, позабыв о миссис Макгилл. Джоан призналась, что меньше всего думает о наследстве: зачем оно ей — в Австралии? Она звала Тину в гости в Сан-Франциско, уверяя, что будет очень рада, в чем Тина, несмотря на зародившуюся дружбу, все-таки сомневалась: пройдет время, Джоан захватит другая жизнь, ей станут близки другие люди. Многое кажется незаменимым в какое-то мгновение, но потом все забывается, и человек удивляется прежним привязанностям и чувствам. Тина жалела, что край, в котором гостила молодая американка, не давал представления о настоящей Австралии с ее многообразной диковинной природой, хотя кое-что Джоан, разумеется, видела: в Сиднее, куда причалил пароход, а после — в окошко поезда.
Тина часто с интересом наблюдала за Мелиссой. Девочка была жизнерадостной, веселой, но иногда казалось, будто изнутри, сквозь сущность души ребенка, проглядывает взор другого существа — все понимающего, знающего жизнь такой, какая она есть на самом деле. Возможно, причиной тому был цвет глаз девочки — пронзительно-черный, особенно яркий на фоне жемчужных белков, несколько затененных длинными, прямыми, похожими на крохотные опахала шелковистыми ресницами. Ротик Мелиссы всегда оставался капризно изогнутым, когда она сердилась, прикусывала алую губку и топала крепкой, обутой в шелковую французскую туфельку ножкой. Черные волосы были волнистыми, как у Джоан, только жестче и гуще. Девочка неплохо говорила, временами составляя целые фразы, и частенько проявляла характер, что нисколько не огорчало мать, которая то и дело любовно целовала дочь в смуглые щечки.
— Она такая темненькая, — говорила миссис Макгилл, так и не нашедшая с ребенком общего языка. Девочка при всяких попытках сблизиться капризничала и дичилась. — Барышне ее круга следует иметь белое личико.
На что Джоан беспечно отвечала:
— Неважно, какого цвета у нее кожа, все равно моя девочка вырастет красавицей.
С этим трудно было не согласиться. Тину несказанно огорчал отъезд Джоан, да и миссис Макгилл за эти дни привыкла к племяннице.
— Все здесь твое, Джоан, — говорила она, — приезжай, когда захочешь, и желательно прежде, чем я умру.
Последний ужин, хотя и с неизменной бараниной, был роскошным. Джоан сидела в зеленовато-сером платье, напомнившем Тине наряд, подаренный Робертом О'Рейли. То платье, подобно мечтам юности, осталось в Кленси.
— Может быть, твой муж тоже приедет? — спрашивала подобревшая миссис Макгилл. — Хотелось бы на него посмотреть.
— Посмотреть? Разве я не показывала вам свадебный портрет? — удивилась Джоан. — Он у меня с собой.
— Нет, дорогая.
Молодая женщина деланно рассмеялась.
— Забыла!
Она велела Бетани принести сумочку и вынула маленький, с ладонь, снимок, который взяла с собой втайне от Лоренса: он вообще ненавидел портреты. Этот, единственный, был, можно сказать, вынужденным, как и их брак, и выглядел на нем Лоренс далеко не счастливым. Прекрасное, хмурое лицо, в которое она, Джоан, готова была завороженно смотреть часами.
Миссис Макгилл сдержанно произнесла, оторвав глаза от снимка:
— Красивый… И ты, милая, просто прелестна…
Она замолчала, ошеломленная, не зная, что еще сказать.
Джоан горько рассмеялась.
— Я так и знала, тетя! — В ее голосе ясно слышался вызов. — Мой супруг из тех, кого ваше или, точнее, наше общество презрительно называет цветными. Но, уверяю вас, он даст сто очков вперед любому, чья кожа белее снега!
— Позвольте взглянуть? — тихо промолвила Тина. Ей показалось, что наползает какая-то туча, готовая заслонить весь свет. Вдруг сильно-сильно заболело сердце…
— Да, конечно, — спохватилась Джоан, — пожалуйста, Тина!
Тонкие пальцы девушки стиснули ажурную рамку, в которую был заключен снимок, дыхание сперло, голова пошла кругом, и все внутри обожгло волною невыносимой боли: рядом с напряженно улыбающейся Джоан в белом атласном платье (печаль и растерянность затаились в ее глазах — это было заметно) стоял одетый в светло-серый костюм, глядящий с мрачноватой невозмутимостью, далеко не обычной внешности мужчина, которого Тина, Бог свидетель, узнала бы и через сотню лет. Это казалось невероятным, но мужем Джоан был… Конрад О'Рейли.
