Сам же Филипп нанял себе еще в Монголии маньчжурского повара, который готовил ему китайские блюда – то курицу со стручковой фасолью в кисло-сладком соусе, то какие-то диковинные роллы, то димсамы с вареной китайской капустой. Завадский ел их палочками – обедал он на улице, с братьями, сидя за столом в накинутой на плечи шубе.
Однако, несмотря на комфорт и китайскую кухню, аппетита у Завадского было мало. Его бесило, что он тратит время, сидя здесь вместо того, чтобы везти товар в Китай. Да, он все знал о перемещениях Рогаткина и знал, что тот засел сейчас в Селенгинском остроге, но черт возьми, сердился Филипп, там должен сидеть он, а не какая-то сраная строгановская шестерка. Ко всему прочему, ранними осенними вечерами, его начинала одолевать тоска. Он хотел обнять Капитолину, ощутить ее упругое тело под своими руками, почувствовать изнуряющую сладость ее любви. Завадский швырнул палочки на стол. Это неправильно, подумал он. Да, он многого добился, но настоящий хозяин этих мест даже глаза их не видел – сидит у себя где-то в Новгороде и правит тут через своих шестерок.
– Еже пригорюнился, брат? – спросил у него сидевший рядом Аким и евший лапшу руками, как ребенок – то есть запрокидывал голову, открывал рот и опускал в него свисающие макаронины.
Филипп задумчиво посмотрел на него и неожиданно произнес:
– Аким, начиная со следующего года ты будешь возить китайцам товар. Тебе будет помогать Савка.
Аким так и замер с вытянувшейся лапшой над раскрытым ртом, скосил на Филиппа глаза.
– А посем не алкаешь растити мак тут? – спросил Данила.
– И тут будет, когда мы станем здесь хозяевами. Он будет везде, но сначала надо убрать строгановских ублюдков.
Справа зашелестели кусты, из них тихо будто кот, вышел тунгус с пальмой, а за ним уставшие Антон с Савкой.
– Наконец-то! – воскликнул Аким.
– Иде загуляли, братцы?
– Небось чудо-травы надышалися, да повыспрени?
Слуга уже наливал водки долгожданным путникам, пока братья обнимались друг с другом.
Филипп тоже встал, обнял Антона и Савку. Он не видел их почти две недели и уже начинал беспокоиться.
– Товар собран, брат. – Сказал ему Антон. – Тринадцать кадей на четырех подводах принял Бакан.
– Отлично. – Завадский хлопнул Антона по плечу и оглядел братьев. – Отдыхайте. Завтра утром мы выезжаем.
– Филипп, – подал голос Данила, подходя к Завадскому, – ежели Акима ведаешь отправлять в буде годину, пущай и теперь же он едет, а не ты.
– Почему? – спросил Завадский, хотя отчасти понимал – ведь этим людям надо было думать и о себе.
– Посем, брат, еже опасно тебе мелькать на здешних дорогах. Оставайся под защитой тунгусов и тундры. Аким справит.
– Не беспокойся, Данила. – Филипп повернулся, чтобы уйти, но Данила не успокаивался.
– Разве не ведаешь?! – вопросил он, повышая голос. – Убо кроме тебя никто все сие не удержит! Разумеешь? Не годе тебе мотаться, яко простому купцу.
Филипп поджал губы и положил руку ему на плечо.
– Я уже обо всем подумал, брат. – Сказал он тихо. – И об этом тоже.
Данила поглядел ему в глаза и кивнул.
***
Рогаткин выхватил палаш. В ту же секунду два старших казака перед ним упали на колени.
– Прости-и-и, Перпетуй, прости, не сведалось! Яко сквозь землю! Пощади-и-и! – затянули они наперебой.
– Еже аз сказывал? Говори! – ткнул Рогаткин палашом в лицо чернявому казаку.
– Ко… коли не сыщем чужеяда, не воротитися.
– А вы сыскали?
Молчание.
Рогаткин взмахнул палашом и тяжело задышал. Восьмая поисковая группа явилась и ни слуху, ни духу о раскольщике. Рука что есть силы сжала рукоять, заскрипела перчаточная кожа. Будь хладен умом, вспомнил Коротышка, стискивая зубы и со всего размаху разрубил курицу, забредшую к ним на свою голову.
– Благодарствуем, Перпе-е-етуй! Храни тебя, бог! – принялись кланяться в ноги казацкие десятники. – Абие уйдем и не воротимся, покамест не сыщем…
В это время протяжно загудел рожок на дозорной башне, через открытые ворота Рогаткин увидел в начале дороги, на взгорье спускались к ним первые ряды большого войска. Острое зрение распознало Голохватова и крупного статного вельможу рядом с ним, вальяжно едущих на лошадях.
– Поздно, – неожиданно спокойно сказал Рогаткин и убрал палаш. Удивленные казаки подняли головы, посмотрели на хозяина, переглянулись, а затем ушей их коснулся первый накат канонады тысяч приближающихся лошадей.
Глава 43
Голохватов с Рогаткиным обменялись быстрыми взглядами, и как полагается людям давно знакомым, сумели понять друг друга без слов. Дела так себе, – «прочитал» Рогаткин по взгляду товарища. Вижу, брат, да стало быть сработаем прежним порядком, – «говорил» ответный взгляд.
Голохватов с завистью наблюдал за четкими действиями ближних рынд боярина Безхвостьева. Это были не просто тупые мясники, а скорее многопрофильные помощники, способные если нужно и боем управлять и дощаник без топора сколотить и рану подорожником излечить и по-татарски изъясниться и голову одним махом срубить. При этом они понимали своего хозяина без слов и были не слабее его умом.
Безо всяких дополнительных указаний, двое из них вошли в воеводские хоромы и велели выгнать всех вон. Другие двое распоряжались по части охраны вокруг. Безхвостьев вообще ничего не говорил. Только у парадной двери он остановился и помахивая керамической баклагой с колодезной водой тихо сказал какому-то пятидесятнику с широко расставленными преданными глазами: «воеводу ко мне», после чего обернулся и кивнул Голохватову с Рогаткиным – давайте за мной, дескать.
Через десять минут он главенствовал в просторной коморе на втором этаже, выполнявшей роль казенного воеводского кабинета. Рогаткин и Голохватов расположились на одинаковых голландских креслах, нелепо выглядевших на фоне голой стены из грубого теса и черной от гари изразцовой печки.
Безхвостьев стоял у окна, покручивал кольцо с изумрудом на мизинце. В коморе кроме них был только пятидесятник с лицом похожим на собачью морду. В дверях возник уездный воевода Пекшин, расчесанный по-купечески, с клочкообразной бородой и смышлёными мышиными глазами на привыкшем прятать излишний ум слегка помятом лице. Он в пояс поклонился ближнему царскому боярину и осведомился звать ли дьяка.
– Не надобе, проходи покамест один, – сказал ему Безхвостьев и кивнул своему пятидесятнику. Тот спокойно вразвалочку, придерживая рукой саблю, подошел к двери, выглянул, покрутил головой по сторонам, после чего неслышно вышел и тихо затворил за собой дверь.
Голохватов знал, что в соседних комнатах тоже люди Безхвостьева – любое подслушивание исключено. Он никому не доверял, даже воеводе и Голохватов не позавидовал сейчас его участи – если тот рискнет играть в пользу раскольщика, Безхвостьев мигом это вычислит и задушит его как удав.
Селенгинский воевода Пекшин водрузил на лицо простодушную полуулыбку раба, охваченного порывом умиления от лицезрения величественной особы. Голохватову показалось, что он слегка переигрывает, но в его положении это даже к лучшему.
– Ну, сказывай, воевода, кто надоумил тебя расположить в остроге татя и преступника веры расколщика Филиппку? – грозно вопросил Безхвостьев.
У воеводы слегка согнулись колени. Опять переигрывает, подумал Голохватов.
– Сице убо, Федор Ильич, при нем быти грамота от разрядного воеводы. – Робко произнес Пекшин, хотя по всему было видно, что он не растерялся.
– А годе вскружил он ему голову, охмурил, не подумал ли?! – не выдержал надувшийся от злости Рогаткин и закачал ногами, которые доставали до пола только носками.
Воевода на полусогнутых слегка повернулся к Коротышке.
– Да мне ли, батюшка, чинить разбор фигурам Михаила Игнатьевича? Кто аз пред князем? Ужель стану влающи [сомневаться] в княжеской воле? Мое деяние малое – исполнять волю государя, вести ясачные сборы да бдети за порядком на земле, а уж подпись да печать на грамоте самолично ставлены воеводой. Перпетуй Ибрагимович, ихнего руки печати не раз я видывал.
