Над ними нависали окровавленные цепи, рели, стальные крючья, на дощатом полу перед их лицами бурели засохшие пятна с узнаваемым запахом въевшейся крови, испражнений и пота. Горнило огромной печи дышало жаром, пропитывая избу душным смрадом.
С лиц обоих пленников катился градом пот.
Вошедший Безхвостьев спокойно присел перед ними на корточки, поглядел на одного, затем на другого.
– Не велика беда ваша, еже сманил вас клятый расколщик, елма кто не грешен, яко сказывал Христос Бозе наш, – произнес боярин неожиданно ласковым голосом, осторожно взяв при этом за волосы Архипа.
– Обаче велика беда ваша, ежели отныне не избыти свое блазнование… Ты человек расколщика? – приподнял Безхвостьев голову Архипа.
Тот не без труда посмотрел в глаза боярину.
– Да. – Прозвучало почти беззвучно.
– Я спрошу единожды, а таже [после] он, – Безхвостьев указал на стоявшего за ним свирепого Рогаткина, – сотворит тебе такие увечья, от коих ты ни егда не оправишься.
Архип облизнул пересохшие губы.
***
Комар Львович вышел из гридни в большую горницу в одном исподнем, почесал вспотевшую грудь, широко зевнул в голос.
– Ко-ма-риик, амо же ты, голубь! – раздался за спиной томный голосок.
Бывший казак обернулся, поглядел на соблазнительное тело обнаженной крестьянки, сверкающее от пота в полутьме и погрозил ей пальцем.
– Не балуй, обаче выдеру тебя розгами.
Девица засмеялась.
В горнице четверо его нетрезвых людей резались в карты. На столе перед ними россыпью лежали серебряные монеты, стояли два бочонка с вином, оловянные кружки, лежало на досках нарубленное сало и соленые огурцы. Карты летали над огарками с хлесткими щелчками приземляясь на столе. Люди были поглощены азартом – громко спорили, хохотали.
Комар Львович остановился у стола, последил за игрой с минуту, почесывая затылок и зевая. В избе было душно, за окном в разгаре ночь, отчего-то в груди теснилось, свербело как тупая зубная боль какое-то необъяснимое беспокойство. Комар Львович подошел к углу, где стояло ведро с квасом, зачерпнул ковшом сразу полуштоф, с наслаждением осушил – квас был прохладен, видать только принесли из подклети. Зычно рыгнув, Комар Львович подошел к оконцу, откуда с ветром слегка задувало, выглянул – не видно ни зги, только странные огоньки перемигиваются в небе.
– Архип не воротился? – спросил он, обернувшись к столу.
Ему никто не ответил. Комар Львович нахмурился и вдруг с размаху швырнул ковш в стол. Зазвенели монеты, покатились огарки, разлетелись карты. Люди застучали ладонями по столу, гася разбегающееся пламя.
– Да еже ты, Комар! Всю колоду нам смутил! – с пьяной обидой в голосе проскулил Галактион.
– Ты у меня, межеумок, сейчас колоду сию жрать будешь!
Люди притихли. Комар Львович редко выходил из себя, а когда выходил это всегда было неожиданно, даже для него самого. Сейчас смотрел он сердито, пара огоньков глаз сверкали, не мигая в свете лучины.
– Не воротился он, – ответил здоровяк – бывший стрелец Василий Зарядьев.
– Пеши был?
– Конне, – ответил Зарядьев, – да токмо ежели б и пеши уже воротитися должон бы.
Напряженное молчание усилилось.
– И вы зде сидите, в карты дуете, будто все побоку?
Комар Львович понимал, что сей укор следовало адресовать и самому себе. Даже в первую очередь самому себе. Еще сильнее рассердившись от этой мысли, он взял с лавки свою шубу, сел, натянул сапоги.
– Амо ты, хозяин? – спросил у него Зарядьев.
Комар Львович не ответил, нащупал в зепи под шубой мешочек с китайским табаком, к которому пристрастился последнее время, преодолев сопротивление организма. А с недавних пор, он научился еще и добавлять в него опиум. Вот что ему сейчас было необходимо.
– Сходить с тобою, хозяин? – потянулся к палашу смуглый Албанас.
Комар Львович не ответил, встал и спросил строго:
– Кто в дозоре теперь?
– Абрам с Тимохой.
Комар Львович сердито оглядел своих людей.
– Оружие иде? При себе держите! – бросил он и вышел из избы. На улице тотчас налетел на него недружественный зимний уже ветер, несмотря на черностоп.
Комар Львович подошел к воротам, таясь от злых порывов, наощупь набил трубочку табаком, бросил горстку стружек на бочку, умело высек на них огнивом россыпь искр, раскурился.
Тревога в груди растаяла как снег в печном горниле. Комар Львович закрыл глаза, поднял лицо к небу, чувствуя, как ветер уже не царапает, а ласкает уставшее лицо. Иной мир прошел сквозь Комара Львовича. Блаженную тишину нарушил какой-то искусственный звук. Будто кто-то недалеко шагнул на ветку и тотчас замер, затаился. Именно на это неестественное последствие среагировало опытное ухо бывшего казацкого десятника, мгновенно почуяв опасность. Он подошел к воротцам, приоткрыл беззвучно створку, предусмотрительно смазанную в петлях маслом и негромко, но удивительно натурально крикнул по-неясытиному.
Глухая тишина в ответ обрушилась на него словно молот. И чем более затягивалась она, тем жарче жгло его изнутри – как эта смертельная тишина. Ни Тимохины уста, ни Абрамовы уже не смогут крикнуть неясытью и ты точно знаешь почему – потому что Архип не вернулся, но главное потому что ты, Комар – дурак!
Болван!
Отшвырнув трубку, Комар Львович захлопнул ворота, задвинул засов, побежал в дом, слыша за спиной нарастающий топот и сразу удары.
– Что такое, брат?! Иде Абрам с Тимохой?! – посыпались вопросы людей, напуганных бешеным видом ворвавшегося в избу хозяина.
Комар Львович уже ринувшийся было к сундуку, где лежали его пистоли и палаш, замер на секунду, посмотрел страшно и сказал:
– Нет их больше.
Дальнейшее люди и сами поняли – по крикам во дворе.
– Кружай! Имай, братцы, боем всех блядователей!
Все знали, что делать.
Албанас подскочил, запер на два засова крепкую дубовую дверь – иных в этой избе не было. Зарядьев тем временем перевернул набок стол, с которого посыпались монеты, карты, еда. Бочонки покатились, щедро заливая полы вином.
Под столом была циновка – сдернули, под нею деревянная крышка. В горницу ворвалась голая визжащая девка, за нею раздавалось какое-то рычание и звон стекла. Кто-то пытался проникнуть в гридню через узкое окошко. Дверь содрогалась от ударов.
– Сдавайтесь, паскуды, инда пожалеете! – ревело оттуда.
Прыгая в отверстие, Комар Львович был уверен, что они не шутят. Он побежал по заранее прорытому двадцатисаженному лазу. Люди его ловко сигали следом, оставляя за собой только визжащую от ужаса девицу.
Проход вел на соседний двор, где жили старик со старухой, которых люди Комара Львовича подселили туда для виду – на деле этот двор тоже принадлежал им.
Выбравшись в сарай соседнего двора, выскочили из него тенями и неслышно понеслись огородами к темнеющей полоске леса.
Комар Львович бежал первым.
Слева мелькнула какая-то вспышка и тотчас как ошпарило:
– Сюды, братцы! Зде притечут поганцы!
Раздался треск околицы, как будто на них ломанулся медведь.
Комар Львович был слегка полноват, бег всегда ему давался тяжело, но сейчас он летел как лань, перескакивая через грядки, собачьи будки и ограды. Он сильно ударился обо что-то коленом и что-то вроде гвоздя впилось ему в стопу, но он ничего не замечал.
Кричали сразу позади, справа и слева, их будто настигал пожар. Люди его дышали рядом, но вот крупная тень вскрикнула и пропала – убили или ранили Зарядьева – проскочила суматошная мысль. Комар Львович краем глаза улавливал тусклые отблески – вероятно костры или факелы, впереди спасительно маячил лес, оставалось до него сигануть через ручеек, да проскочить последний огород, как вдруг с ужасом он заметил, что бежит совсем один. Что же с другими? – обожгла ужасом мысль, придавая вожделенные силы для последнего рывка – Комар Львович ускорился, уже нацелившись сигануть в кустарник слева от сосны, как вдруг нога его будто провалилась во что-то, он упал, ударившись зубами об осиновую лагу поскотины. И тотчас сразу несколько тяжелых тел придавили его к земле.
