Слуга неловко поклонился и, поколебавшись, пропустил гостей в темноватую и довольно тесную прихожую. В стену были вбиты кованые железные крючья для одежды, наверх вела крутая деревянная лестница. Слуга ушёл, даже не подумав помочь гостям снять верхнюю одежду.
Вольфгер нахмурился: начало визита не обещало ничего хорошего. Через несколько минут ожидания на лестнице раздались быстрые шаги и к гостям спустился хозяин дома.
— Господа, чем обязан честью посещения? — спросил он.
— Мы прибыли к вам, господин доктор, по делу, которое, возможно, покажется вам странным и весьма необычным, — сказал Вольфгер. — Я — барон фон Экк, а это — мой капеллан, отец Иона. Мы — послы его императорского высочества курфюрста Альбрехта Бранденбургского к доктору Мартину Лютеру, но, поскольку его не оказалось дома, бургомистр, герр Лукас Кранах, указал нам на вас, как на ближайшего друга и сподвижника Лютера.
— Вот как? — удивлённо переспросил Меланхтон, — послы? Тогда что же мы стоим в передней, господа? Прошу вас в мой кабинет, там и поговорим.
Он легко взбежал по лестнице. Вольфгер и монах двинулись за ним.
Кабинет доктора Меланхтона оказался очень уютным, хотя и небольшим. Наверное, это была любимая комната хозяина, в которой он проводил лучшие часы жизни.
Кабинет безраздельно принадлежал книгам. Большие и маленькие, старые и новые, рукописные и печатные, пухлые фолианты в переплётах из потрескавшейся свиной кожи и тощие брошюры вовсе без обложек теснились на полках, грудами лежали на столе и на подоконниках. Кругом были стопки бумаги, рулоны пергамента, перья, перочинные ножички, подсвечники, заплывшие воском — вероятно, хозяин много работал по ночам. Пахло чернилами, пергаментом и книжной пылью — знакомый и любимый Вольфгером запах. В комнате стояла пара кресел, стол, накрытый вязаной скатертью, и конторка — Меланхтон, наверное, предпочитал писать стоя. В комнате было тепло, в углу уютно потрескивала облицованная синими изразцами голландская печь.
Хозяин указал гостям на кресла, а сам остался стоять, опершись на конторку. Было видно, что эта поза для него привычна и естественна.
Вольфгер с любопытством разглядывал ближайшего сподвижника и друга Лютера. Меланхтону на вид было около тридцати, он выглядел как типичный кабинетный учёный, неделями не выходящий из дома — бледный, узкоплечий, с умным, нервным лицом и близорукими глазами. Его длинные русые вьющиеся волосы уже изрядно поредели. Меланхтон был одет в тёплый халат, по покрою напоминающий профессорскую мантию. Из-под рукавов халата выглядывали манжеты крахмальной рубахи. Хозяин вежливо ждал, пока гости начнут разговор.
Вольфгер откашлялся и начал:
— Господин доктор, нас привела к вам череда событий, которые можно назвать поистине удивительными, странными, а, быть может, и страшными. Дело в том, что моему капеллану были явлены неоспоримые признаки приближения конца света.
Меланхтон, который пододвинул к себе лист бумаги и чернильницу, чтобы по привычке записывать разговор, вздрогнул и уронил перо.
— Я… я не ослышался?! Не осмеливаюсь повторить…
— Увы, не ослышались, — холодно сказал Вольфгер. — Речь идёт ни более, ни менее, как о светопреставлении, и мы хотели бы по этому, столь прискорбному поводу получить высокоучёный совет и наставление доктора Мартина Лютера, чей богословский авторитет в стране поистине неоспорим, но, к несчастью, его нет дома, и мы не знаем, где его искать.
— Но… почему вы решили, что речь идёт именно об окончании земного бытия всего сущего? Возможно, это ошибка? Может быть, существует, другое толкование? Признаться, я растерян, совершенно выбит из колеи, и даже не знаю, что сказать вам…
— Это долгий разговор. Вы располагаете временем, герр доктор?
— Конечно, конечно, — кивнул Меланхтон, — все мои дела не стоят ровно ничего в сравнении с ужасной катастрофой, так неожиданно и грозно нависшей над нами! Рассказывайте скорее, прошу вас!
— Ну что ж, отче, вот и пробил твой час, — сказал Вольфгер. — Начинай с самого начала.
* * *
Когда отец Иона закончил рассказ, на Меланхтона было жалко смотреть. Он стоял, вжавшись в угол и обхватив руками узкие плечи.
— Сладчайший Иисусе, — пробормотал он, — за что ты так сурово караешь нас? Что же я скажу Катерине?!
— Кому, простите? — переспросил Вольфгер.
— Моей супруге, фрау Катерине, — пояснил Меланхтон. — Видите ли, господа, я недавно вступил в брак и… моя супруга в тягости. У нас нет тайн друг от друга, я не смогу скрыть от неё ужасную весть, которую вы принесли в мой дом. Мир клонится к закату. Каким он будет, когда в него вступит наше дитя?! И зачем ему появляться на свет Божий, если скоро свершится предсказанное? О, горе, горе!
Он стал читать наизусть, задыхаясь и захлёбываясь:
«И вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь;
И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои;
И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих».[68]
Вольфгер вдруг понял, что не стоит ждать помощи от этого маленького, испуганного человека, потратившего жизнь на изучение и перевод греческих текстов, внезапно оказавшихся никому не нужными.
— Как же так, господин Меланхтон, — спросил он, — ведь вы доктор теологии, наверняка изучали эсхатологию[69], читаете по памяти Откровение Иоанна Богослова, и вдруг ужасаетесь вести о неизбежном?
— Да, конечно, разумеется… вы правы… — забормотал Меланхтон, — но, видите ли… мы всегда рассматривали конец света несколько умозрительно… А тут… Понимаете, этот дом, эти стены, эти книги, даже это перо, которое я держу в руках, да и мои руки — ведь всё это по Его воле исчезнет! И я не могу сдержать охватывающий меня ужас…
— Что ж, это понятно и естественно, — мягко сказал отец Иона, — но позвольте задать ещё один вопрос: вы упомянули Апокалипсис. Конечно, все мы знакомы с этой святой книгой, но она написана таким тёмным языком… Как вообще теологи представляют себе конец света?
Меланхтон задумался.
— Вы задали воистину головоломный вопрос, — наконец сказал он. — Вряд ли кто-то из смертных сможет дать на него ответ. Но, знаете что? Я прочитаю вам один текст, это богомильский[70] апокриф, «Тайная вечеря» или «Interrogatio Iohannis», я как раз переводил его на немецкий язык перед вашим приходом, возможно, он послужит хоть каким-то ответом…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
