Вначале это, должно быть, казалось сказкой, которую даже он сам никогда всерьез не стал бы писать.
Все и на самом деле обстояло иначе. В своем забавном и при этом немного грустном (Эдуард верен себе) письме в начале января 1996 года он рассказывает о новом этапе в своей жизни. Он начинает со своих приключений в Санкт-Петербурге, со встречи с Мартти. А затем описывает концерт, в котором выступал перед полным залом (зал вмещал две с половиной тысячи человек).
Эдуард вел радиопередачу под названием «В нашу гавань заходили корабли»; к тому моменту она делалась уже года три. Название было строчкой из песни, которую пели в пионерских лагерях и студенческих отрядах в юности Эдуарда. Когда мы имели в виду эту передачу, то говорили просто «Гавань».
«Гавань» процветала. Она получала от слушателей все новые, унаследованные от царского времени и забытые, то есть запрещенные коммунистической властью как слишком буржуазные песни, прежде любимые народом. Опять выкапывались откуда-то ноты, их изучали и песни исполнялись. Вскоре на передачу стали приходить разные знаменитости, которые интерпретировали любимые мелодии в своем стиле. Народу передача понравилась так, что ее перенесли на телевидение, где под свет софитов приходил петь даже Горбачев. Так эти двое познакомились.
Когда осенью 2007 года об Эдуарде делали программу к 70-летию для телевидения, интервьюировали и Горбачева. Тот сказал, что завидует Эдуарду, который как писатель мог говорить свободно, самовыражаться честно, а он как политик этого делать не мог.
Меня тоже просили исполнить в «Гавани» «Уральскую рябину» по-русски, мой единственный коронный номер, но я был еще в своем уме и отказался. В конце концов, передача стала такой популярной даже по официальному рейтингу, что в путинское время ей пришлось сначала искать все более никудышные (свободные) телеканалы, а затем уже не приходилось искать и их. Свободные каналы как-то просто исчезли. Это потому, что в промежутках между песнями исполнители говорили и об обществе, и иногда высказывались от всего сердца.
Последовало молчание… И передаче пришлось опять вернуться к началу, на радио. Но впереди ждет новое, вновь такое блестящее будущее: «Гавань» получила новый плацдарм на телевидении. Возможно, в следующий раз туда придет спеть сам Путин или новый президент страны. Только так, наверное, можно будет напророчить передаче более долгий век.
Все мировые СМИ сольются наконец и станут производить и подобный развлекательный контент. Они превратятся в место торговли, созданное для политиков и других заинтересованных (суперсостоятельных) людей: в рынок сплошной ахинеи, как эксплуатирующей публичную известность, так и способствующей ей.
Идея передачи Эдуарда все-таки изначально была совсем другой, и как минимум искренней. Народ мог петь опять те песни, которые ему в свое время запретили. Передача имела большее значение, чем это казалось вначале. Прошлое и истина не могут искажаться до бесконечности, хотя историю можно извращать посредством распоряжений как угодно, но лишь до тех пор, пока отдающие распоряжения тираны находятся у власти. Истина существует всегда, она сохраняется в глубинной памяти нации, как мамонт в вечной мерзлоте.
Передача значила для Эдуарда и работу, и радость от работы. Ибо труд без радости — это лишь каторжное мучение. Теперь, с новым временем, можно было получать от труда удовольствие совсем иным образом, чем прежде.
О своей литературной карьере и ее новых этапах Эдуард писал на протяжении всех 1990-х гг. действительно с энтузиазмом, и я понимаю этот энтузиазм. Двери были наконец-то открыты, правильнее сказать, они были распахнуты настежь, и все произведения Эдуарда печатались. Старых книг хватало, но издатели просили еще охотнее новое, как издателям всегда свойственно. Самое неудобное было то, что Эдуард со всей силой даже не приступал к созданию детских книг. Вместо этого он хотел разгадать загадку Лжедмитрия; он исследовал один из самых больших мифов российской истории, подобно сотням других, и писал об этом документальный роман. Вопрос звучал так: был ли стремившийся в цари, сначала проигравший эту свою битву, а затем все-таки на два года (1605–1606) попавший в цари и убитый Лжедмитрий ставленником поляков и поддерживаемым ими изменником, или же по своему происхождению все-таки подлинным и настоящим князем?
Эдуард всегда интересовался историей, что подтверждает его библиотека, но для взрослых он до этого писать не думал.
О Лжедмитрии спорят столетиями — и ни к какому единодушному решению, похоже, не придут. Книга Эдуарда называлась «Лжедмитрий Второй, настоящий». Их было, согласно интерпретации Успенского, целых три, из которых только средний — настоящий. Новым было количество Дмитриев, по мнению Эдуарда, только третьего Дмитрия, или еще одного к прежней парочке, не хватало, чтобы объяснить непоследовательность и нелогичность рассказов.
Эдуард интересовался Лжедмитрием еще в школе. Его удивляло, что в учебниках его всегда ругали, особенно за то, что он привел в страну поляков. А церковь упрекала его за то, что Дмитрий в качестве царя сделал себя святым, хотя был всего лишь обычным юношей. Даже Романовы его не любили, поскольку считали, что их лишили тогда престола.
Эдуард констатирует: «Все упреки были безосновательны. Но когда начал искать факты, выяснилось, что речь шла о необычайно образованном человеке. Он любил драгоценности и изысканные вина, но в то же время мог не стесняясь спать на земле, подложив под голову седло. Он хотел сделать всю Россию университетом. Он реформировал армию. Он хотел пойти войной на крымских татар. Он разрешил русским купцам ездить за границу, до него это было запрещено. Кажется, что он хотел и смягчить крепостное право. После смерти владельца крестьяне получали бы вольную.
Он начал, по сути, делать то же, что затем совершил Петр Великий двести лет спустя. Конечно, такого человека нужно было убрать с дороги. В России это закон. То же сделали, в известном смысле, и со Столбуном, поскольку он на полвека опередил свое время.
Я собирал материал для книги много-много лет. Потому что меня возмущало это несправедливое отношение к нему.
Один издатель услышал о моих намерениях, дал мне аванс 4000 долларов и сказал: пиши. Я думал закончить книгу за несколько месяцев. А писал ее четыре года в той Рузской подводной лодке, которую вы с Антти видели».
Под подводной лодкой Эдуард подразумевает рабочий кабинет, находившийся в темном подвальном этаже дома в Ново-Волково.
Уже сама тема книги была и остается интересной, не в последнюю очередь с позиций понимания современной политики. В России всегда плели интриги, способствовали ходу дел, модифицируя и инсценируя фасады событий, искали виновных, распространяли ложь, а честность людей ставили под вопрос с помощью намеков. Лжецари оттесняют настоящих; у добра нет шансов. Поэтому во имя собственной выгоды совершали поступки, которые фантастичнее самой фантазии: неудобные люди пропадали, и за убийствами стоял тайный заговор, следы которого вели, в конечном счете, слишком высоко, чтобы их можно было хорошенько исследовать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
