Мама Виктора Шатских Валентина Ивановна всю жизнь мечтала съездить в Вильнюс на место гибели сына, но так и не съездила… Фото Г. Сапожниковой.
— Счастлив был?
— Не то слово! Я счастливее его за всю жизнь не видела до того момента!
— Какой это был год?
— 1990-й. Он прослужил в «Альфе» всего полгода. Влюблен был в Карпухина и в своего непосредственного командира Евгения Николаевича Чудеснова. Каждый раз, когда приходил с работы, говорил: мама, это такие ребята, ты не представляешь, какие они люди!
— Куда и зачем он улетал, маме, конечно, не сообщал?
— Нет. Несколько раз, улетая в командировку, просто говорил, что улетает, и все. А вот последний раз, перед Новым годом, почему-то сказал: «Мама, ты у меня сильная женщина, знаешь, где я служу, если вдруг что — постарайся, пожалуйста, на кладбище не плакать». Вот я на кладбище и держалась.
— Почему у него было такое предчувствие?
— Не знаю. Просто он, наверное, был человеком тонкой натуры. С днем рождения, с праздником поздравлял, всегда открытки писал в стихах. Очень хорошо играл на гитаре. Талантливый мальчик был. В школе его очень любили и в училище. Я сейчас очень ругаю себя за то, что мало уделяла ему внимания. Как моя мама говорила: «Чужие хоромы кроешь — свои раскрытые стоят». Я работала в дошкольном учреждении и, как сумасшедшая, почти все время посвящала чужим детям.
— У Виктора не было девушки?
— Была. Не успели пожениться. Собирались перед Новым годом, но ее отец попал с инфарктом в больницу, и они отложили свадьбу до января. Позже она вышла замуж — тоже за офицера. У нее две дочки. На могиле они до сих пор бывают вместе с мужем. Потому что каждый раз, когда мы приезжаем в день рождения Виктора или в день его гибели, всегда там до нас успевает появиться букет.
Тот случай, когда бронежилет помешал…
— Ваш муж, наверное, страшно корил себя за то, что помог сыну попасть в «Альфу»?
— Он не помогал. Сын блестяще сдал экзамены в училище, причем вступительное сочинение написал в стихах, на трех листах, оно сейчас лежит в музее Голицынского училища. Отец тоже был фанатиком военного дела. Он, конечно, и рад, и горд был за сына.
— После того, что случилось в Вильнюсе, пошел информационный вал. В литовской прессе писали, что «Альфа» якобы сама выстрелила в спину своему бойцу…
— В газетах было вообще много жуткой фальши, отчего было еще больнее. То танкистом его называли, то десантником, то лейтенантом Советской армии, то сотрудником КГБ. А потом Крючков официально сообщил, что погиб боец «Альфы»…
— Правда ли, что его похороны тоже старались замолчать?
— Да, они прошли тайком почти, были только ребята из «Альфы» и наши родственники.
— Почему могила вашего сына находится в стороне от общей аллеи, где похоронены все «альфовцы»? Кто-то из его коллег предположил, что это якобы было сделано для того, чтобы могила не была осквернена литовцами.
— Да нет, конечно, это чушь! Потому что, когда сын погиб, мне приходили посылки и письма из Литвы. Много было теплых слов. Выражали сочувствие как матери. Присылали угощение, российские и литовские флаги, перевязанные ленточкой. Письма писали с сочувствием, просили не верить, если кто-то будет говорить, что сын замешан в каких-то темных делах… Что и он, и все его сослуживцы — порядочные люди. Мать одного погибшего литовца тоже прислала письмо. Сказала: я ваших ребят не виню. Еще коллективное письмо было с какого-то завода, люди писали, что все это — провокация, желание поссорить Литву с Россией. Что в конечном итоге и удалось.
— Обстоятельства смерти Виктора так доподлинно и не известны?
— Я читала документы, в него стреляли с крыши. Он получил пулю тогда, когда прыгал в окно, нагнулся, чешуйки бронежилета разошлись — и пуля вошла сверху. Это тот случай, когда бронежилет сыграл отрицательную роль. Потому что если бы пуля прошла навылет, то он остался бы жив. А бронежилет помешал.
— Я имею в виду: непонятно, кто стрелял…
— Ну как непонятно? Наши никак стрелять не могли! И по виду оружия, и по тому, какая пуля была из него извлечена, и по тому, как был произведен выстрел, было ясно, что стреляли откуда-то сверху.
— Вам важно знать, кто сделал этот выстрел? Или уже все равно — поскольку это уже ничего не изменит?
— Хотелось бы, конечно, чтобы этот человек был наказан, но чувства мести я не ощущаю. Я считаю, что тех, кто делает плохие дела, надо жалеть, а не осуждать. Завидовать надо только добрым людям.
Чего Горбачев испугался?
— Когда и как вам вручили награду за сына и как это было?
— Вручал лично Крючков, у себя в кабинете. Сначала вручил орден Красной Звезды, потом где-то часа два или больше мы у него в кабинете разговаривали, он спрашивал о нуждах семьи. Муж тогда попросил, чтобы в «Альфе» ввели должность штатных медиков, а я — бассейн для детского сада. Все обещания он сдержал. Все было получено. Единственное, бассейн не успели построить, потому что произошли события августа 1991-го. А у нас уже были стройматериалы завезены и проект сделан. На сентябрь планировалось строительство. Детсад остался без бассейна. Приехали, забрали стройматериалы…
Крючков сказал потом, что обращался к Горбачеву с просьбой, чтобы тот вручил нам с мужем награду, но Горбачев отказался. Я не знаю точно, что он ответил, но смысл был такой: сын — сотрудник организации Крючкова, поэтому пусть Крючков и вручает.
— Как вы думаете, чего Горбачев испугался?
— Посмотреть нам в глаза. Наверное, еще не последнюю совесть потерял. Я думаю так. А вообще мне и сейчас очень хотелось бы хоть раз встретиться с ним и послушать, что бы он мне ответил. Что он ничего не знал и ни в чем не виноват? Получается, что ребята полетели туда так, на прогулку, ради того, чтобы развлечься? Как мог президент не знать о такой акции?
«К литовцам у меня нет ни обиды, ни ненависти»
— Вы ожидали, что спустя 20 с лишним лет судьба развернется и снова вернет вас к этим событиям? Или они и так от вас никогда никуда не уходили?..
— Нет, не думала. Но я очень рада, что в обществе заново начали все это обсуждать, потому что мне очень обидно было за наших ребят.
— Если бы у вас была сейчас возможность сказать какие-то слова литовцам, что бы вы им сказали?
— Что простой народ не любит войн и провокаций. Простой народ всегда мечтал, мечтает и будет мечтать о мире. Вы же знаете, как в СССР мы жили. Мы служили с мужем и в Азербайджане, и в Армении, ездили отдыхать практически по всем республикам и ни разу не ощутили на себе ни злого взгляда, ни неприязни. Видимо, наверное, все это зависит от людей, а не от национальности. Я не говорю о правительствах, правительства всегда делили, делят и будут делить чемоданы — и с кнопками, и без кнопок. Это ж не русские, литовцы или эстонцы виноваты. Вот мы в Эстонии отдыхали — нам бесплатно отремонтировали машину! Мы остановились с палаткой около одного хутора ночевать с детьми — нас чуть ли не силой затащили на хутор и накормили ужином. И говорили — зачем вы будете мучиться в палатке, когда у нас полно в доме места? Они нас не знали абсолютно, это были чужие люди… Поэтому я и говорю, что люди везде все одинаковые. Есть плохие, есть хорошие. Любого человека спроси — хочет он войны? Нет. У меня как к таковым к литовцам нет ни обиды, ни ненависти. Несмотря на то, что в тех событиях погибло несколько литовцев, именно литовцы присылали мне письма с сочувствием. Мне просто обидно, что нас предали свои же. Горбачев. Я верующий человек, поэтому я никогда не позволю сказать себе, что я его проклинаю. Но, чтобы он все-таки по закону ответил за это, конечно, хотелось бы. У нас была с мужем мысль еще тогда, в 1991–1992 годах, подать в суд на Горбачева, и, если наших ребят не оставят в покое, то я, наверное, все-таки это сделаю.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
