половины населения. Я ставлю машину на забаррикадированном «yattack-divan» и поднимаюсь за ним; здесь я вне досягаемости досадной «безумной толпы», но нет никакого спасения от бесконечного гвалта шума их голосов, уступая своему неконтролируемому любопытству, они вторгаются в мое укрытие. По моей просьбе они неизменно «делают ноги» с уважением, но новые постоянно вторгаются. Шум бесконечно оглушительный, и я, конечно, не должен удивляться тому, что хан-джи попросил меня покинуть это место на том разумном основании, что мое присутствие в сложившихся обстоятельствах вредно для его интересов, так как давка настолько большая, что о его нормальной работе не может быть и речи. Хан-джи оказывается пассивным человеком и его разум занят совсем другими мыслями. Его подчиненный, кахвай-джи, перень с печальным выражением лица и смиренным отношением к жизни, с недоумением указывает на растущую массу фесок, тюрбанов и искаженных турецких лиц и объясняет то, что не нуждается в дополнительном объяснении, кроме свидетельства собственных глаз - что он не может совершать свое дело приготовления кофе.
«Это твоя хана», - отвечаю я. «почему бы не выгнать их, Mashallah, effendi.» Я бы рад, но одного выгонишь, двое других войдут - «сыновья сожженных отцов» (проклятые, идиома), - говорит он, бросая укоризненный взгляд на растущую толпу его земляков.
"Что вы предлагаете делать тогда?" Я спрашиваю. «Katch para, effendi», - отвечает он, одобрительно улыбаясь своему предложению.
Предприимчивый кахвай-джи взимает с них плату за вход в пять пара (полцента) с каждого как мера защиты, как для себя, так и для меня, предлагая дивиденды от доходов. Понятно, что идея устроить фартинг-шоу с собой или с велосипедом - не самое приятное предложение, но, очевидно, это единственный способ защитить кахвай-джи и его хану от того, что их будут беспокоить весь день и всю ночь напролет растущая масса любознательных людей. Поэтому я неохотно даю ему разрешение делать все, что он захочет, чтобы защитить себя.
Я понятия не имею о финансовых результатах уловки предприимчивого хан-джи, но договоренность в некоторой степени защищает меня от черни, хотя и не в какой-либо заметной степени от беспокойства. Люди почти выводят меня из себя своими дикими идеями сделать себя приятными и почтить меня. Они предлагают мне сигареты, кофе, мастику, коньяк, фрукты, сырые огурцы, дыни, всё, кроме одного, что я оценил бы по-настоящему - несколько минут тихого, спокойного, наслаждения моей собственной компанией. Это не возможно, ни заперевшись в комнате, ни каким другим способом, который я когда-либо пробовал в Азии. После осмотра велосипеда они хотят увидеть мои часы «Алла Франга» и мой револьвер. Затем они хотят знать, сколько стоит каждая вещь, и множество других вещей, которые сильно волнуют их чрезмерно пытливую природу.
Один пожилой человек, жаждущий более близкого знакомства, спрашивает меня, видел ли я когда-нибудь замечательного «chu, chu, chu! chemin de fer Stamboul», добавляя, что он видел это и собирается когда-нибудь покататься на нем. Другой показывает мне крымскую медаль и говорит, что он боролся с московцами с «Ingilis», а третий торжественно представляет себя как «макини» (машинист), воображая, я полагаю, что есть некоторая братская связь между ним и мной, потому что велосипед является makina (машиной).
Я начинаю чувствовать себя неловко, как экспонат музея за десять центов - положение, не совсем подходящее моей природе. Поэтому, выдержав такого рода вещи в течение часа, я назначаю хранителя велосипеда кахвай джи и отправляюсь на некоторое время на прогулку по базару, где я могу, по крайней мере, иметь возможность подвигаться. Вернувшись в хану, через час я нахожу там человека, которого я помню, проезжал по дороге. Он ехал на осле, дорога была, о какой можно было только мечтать, и я пролетел мимо него на гоночной скорости, просто импульсивно, чтобы удивить и произвести впечатление. Это мое мимолетное бахвальство теперь приносит свои законные плоды, потому что в окружении самой внимательной аудитории пораженный удивлением погонщик осла старается своими словами и жестами внушить всем представление о скорости, с которой я пролетел мимо него и исчез за поворотом. Кахвай-джи сейчас подходит ко мне, надувая щеки, как шарики размером в пенни, указывая большим пальцем в направлении уличной двери. Видя, что я не совсем понимаю значение этого загадочного искривления лица, он с уверенностью шепчет в сторону, «паша», и вновь продолжает очень интересное выступление, он раздувает щеки и манерно подмигивает. Затем он говорит - также конфиденциально и в сторону - "лира", подмигивая еще более значительно, чем раньше. Под всем этим театральным представлением кахвай-джи означает, что паша - человек необычайного социального, политического и, прежде всего, финансового значения - выразил желание увидеть велосипед и теперь находится снаружи. И кахвай-джи со многими значительными подмигиваниями и таинственными намеками на «лиру» советует мне вывести машину на улицу и покататься на ней для особой пользы паши. Рядом с соседней улицей «можно преодолеть трудности», поэтому я решаю действовать по предложению кахвай-джи, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Ничего особенного из этого не вышло, после чего кахвай-джи и его покровители выражают безмерное разочарование, потому что Паша не смог дать мне подарок. Вскоре после этого я обнаружил, что хожу с маленькой компанией бывших паломников из Мекки, святых персонажей с огромными зелеными тюрбанами и струящимися платьями. Один из них, очевидно, действительно очень свят, настолько, насколько это можно себе представить, поскольку в дополнение к своему зеленому тюрбану он носит широкий зеленый кушак и зеленое нижнее белье, на самом деле он действительно очень зеленый, не в смысле святости, но в смысле слабоумия. Юродивый продвигается вперед и хочет, чтобы я вылечил его от умственной немощи. Во всяком случае, я не могу представить, чего он еще хочет. Юродивый на самом деле ненормальный, он даже не может произнести речи на своем родном языке, но пытается выразить себя в серии разрозненных ворчаний, среди которых душераздирающие усилия ослиного рева довольно мелодичны. Кто-то, вероятно, сказал ему, что я хаким или замечательный человек, и этот парень в достаточной степени осознает свое состояние, чтобы выступить вперед и привлечь к себе в мою благосклонность.
Позже вечером несколько молодых турецких денди приходят в хану и дарят мне серенаду. Один из них наигрывает печальную мелодию на небольшом струнном инструменте, что-то вроде славонской тамборики, а другой поет печальную, грустную песню (почти все песни и мелодии в мусульманских странах кажутся печальными и грустными). После этого арабский погонщик верблюда присоединяется к танцу и доставляет истинное удовольствие своим движениями бедер и другими кривляньями тела. С нашей точки зрения
