– Классическое мошенничество, – понимающе заметил Дэви. – Когда у самого лоха рыльце в пушку, он в полицию не обратится. А теперь подойди ближе, давай обсудим это подробнее.
– А если рыльце в пушку, он заслуживает того, чтобы быть обманутым, – констатировала Тильда. – Это мне известно. Отец с детства вбивал в меня эту истину.
Она подошла к последнему шкафу и вытащила еще одну картину.
– А если они покупают, потому что им картина нравится? – спросил Дэви, мечтая, чтобы Тильда наконец подошла к нему.
– Тогда они получают то, за что заплатили, не так ли? – Тильда повернула к нему картину, на которой была изображена женщина с глазами навыкате, склонившаяся над упитанной матерью и ее встревоженным младенцем. – Это наше сокровище: «Святая Анна» Дюрера. Разумеется, в исполнении Гуднайта, но все же.
Дэви почтительно кивнул.
– Ее нарисовал Антонио в тысяча пятьсот пятьдесят третьем году. Но работа получилась не такой удачной, как другие. И семья оставила ее себе. На четыреста лет. Будь она по-настоящему хороша, мы продали бы ее как Дюрера. Анализ красок и холста не выявил бы ничего подозрительного, и на аукционе она ушла бы за миллионы долларов. И никто бы нас не поймал.
– Разве она настолько плоха? – спросил Дэви, разглядывая картину. – По-моему, все в порядке. Старая. И все такое.
– Неплоха. Просто недостаточно хороша. Здесь есть с полдюжины картин, каждая из которых решила бы наши проблемы. Но мы не можем их продать.
– Твои моральные принципы делают тебе честь, – объявил Дэви. – Дай им отдохнуть, и пойдем со мной наверх.
– Дело не в принципах. Нам нельзя попадаться. Никто и никогда не уличал Гуднайтов в мошенничестве, если не считать истории с двоюродным дедушкой Паоло. Если объявится хоть одна подделка, все начнут проверять картины, когда-то купленные у Гуднайтов. Мы не в состоянии возвращать деньги всем недовольным покупателям. Ау меня нет сил отбиваться от них. Кроме того, я не такой хороший делец, каким был отец. Да и угрызения совести… – Тильда сокрушенно покачала головой. – Поэтому груда холстов так и остается здесь, и это сводит меня с ума. Я бы сожгла все, если бы могла. Но не могу. Их написали мои родные. И многие работы хороши. То есть как подделки – плохи, но это хорошие работы, Достойные того, чтобы украшать дома людей.
– Продай их как копии.
– Правильно. И никто ничего не заметит.
Она нагнулась, чтобы положить на место картину.
– У тебя шикарная попка! – выпалил Дэви.
Тильда выпрямилась, и он поежился, ожидая грозы.
– Спасибо, – улыбнулась она, поднимая очередной холст. – И еще куча проблем.
– Продай их, – повторил Дэви, втайне желая, чтобы она снова наклонилась. – Разрекламируй выставку под названием «Ошибки Гуднайтов». Объясни, что Гуднайты покупали картины как подлинники, но узнав, что это подделки, отказались обманывать покупателей. И так много картин скопилось здесь потому, что Гуднайты – люди честные и торговали всегда только оригиналами.
– Да, пожалуй, это прошло бы, – согласилась Тильда. – Тем более что честность так легко подделать.
Лицо ее исказилось такой болью, что даже желание Дэви мигом пропало.
– Послушай, что-то еще произошло здесь, верно? И это именно то, что не давало тебе покоя вчера вечером. Я не знаю, что это и какое отношение имеют ко всему Скарлеты.
– Что? – рассеянно откликнулась Тильда, подняв глаза от Дюрера. – А… нет, не имеют. Меня обучали писать не Скарлетов, а вот это.
– Что-то до меня не доходит, – тряхнул головой Дэви.
– Отец делал из меня классического художника, – пояснила Тильда. – Учил точно по тем же канонам, по которым обучался и его отец и отец его отца. Но однажды он показал мне Гомера Ходжа и сказал: «Нарисуй что-нибудь в этом роде». Это оказалось так легко, что… – Тильда прикусила губу. – Я написала шесть картин и ушла из дома. Ничего особенного. Так. Пустяки.
– Почему ты ушла? – вскинулся Дэви.
– Так уж вышло. Не хочется вспоминать. – Ее голос слегка задрожал. – Я была совсем девчонкой. И сейчас это уже не важно. Все было так давно.
– Сколько же тебе было лет?
– Семнадцать.
Дэви выпрямился:
– Какого черта тут случилось?
– Знаешь, это действительно не…
– Тильда, перестань врать и рассказывай.
Тильда растянула губы в слабом подобии улыбки:
– Я не вру. Это действительно не имеет значения. Ив и Эндрю обнаружили, что ждут ребенка. Вот и все. Он был моим лучшим другом, как Итан для Надин, но не только моим, но и Ив, а она была так красива, и он повел ее на вечер выпускников и… – Она махнула рукой. – Говорю же, ничего особенного.
– Почему же ты ушла из дома? Нет, тут что-то другое. Что произошло у тебя с твоим отцом?
Тильда повернулась к нему спиной и принялась убирать картины на место.
– Мы не поднимемся наверх, пока ты не скажешь, – настаивал Дэви. – Выкладывай.
– Собственно, ничего такого. Мы узнали, что ждем Надин, и я спустилась сюда поработать над последней Скарлет, – начала Тильда, по-прежнему старательно изображая улыбку. – Той, которую ты выманил у Колби. Танцоры.
– Любовники, – поправил Дэви.
Ее улыбка исчезла.
– Я трудилась над ней здесь, внизу, и плакала. Пришел отец и сказал… – Тильда сглотнула горький комок. – Он сказал: «Когда ты поймешь, что рождена рисовать, а не любить?»
– Ненавижу твоего папашу, – яростно прошипел Дэви.
– Нет. Он пытался… заставить меня увидеть свою судьбу. Заранее смириться. И, честно говоря, во многом оказался прав. Нет, меня, конечно, любили. Взять хотя бы Скотта…
Дэви ощутил знакомый укол ревности.
– Но отец был прав, – повторила Тильда, стараясь улыбнуться. – Я была куда счастливее за мольбертом, чем когда общалась с людьми. Мне нравилось расписывать мебель, не говоря уже о Скарлетах и даже подделках, которые были для меня куда интереснее окружающих. Просто… просто я любила Эндрю. И Ив тоже. Но тогда я не могла их видеть. Понимаешь, отец выбрал самый неподходящий момент.
– Зато знал, как выжать из тебя соки, сукин он сын, – проворчал Дэви.
Тильда глубоко вздохнула.
– Тогда я размазала кистью лица на картине, швырнула картину в него и ушла. Села на автобус до Цинциннати, устроилась там официанткой и позвонила Ив. Она рассказала Гвенни, и Гвенни каждую неделю посылала мне деньги, ни словом не обмолвившись отцу, где я, и все как-то обошлось. Я окончила школу на год раньше, потому что отец заставил меня сдавать экстерном, чтобы иметь больше времени для рисования, а это означало, что я могу получить работу, если совру насчет своего возраста. Отец все же узнал, где я нахожусь, позвонил, орал в трубку, что отрекается от меня, но самое страшное уже было позади. – Лицо Тильды немного смягчилось. – Однажды владелец ресторана стал поговаривать насчет ремонта, и я вызвалась нарисовать фреску. И нарисовала. Один из посетителей ресторана увидел и захотел такую же. Потом все пошло как бы по цепочке. И вот я стала, как и все остальные Гуднайты, зарабатывать на жизнь подделками, только, законными. Совсем как предсказывал отец. Он и тут оказался прав.
