начала сноровисто обтирать шею и плечи тридцатипятилетнего окольничего теплой водой с отчетливым запахом ромашки. Что же до царевича Федора, то он, поглядев на лекарские хлопоты, подал какой-то непонятный знак одному из воинов своей невеликой свиты, на боку которого висела большая плоская сума — и уже через несколько минут принял от него свой рисовальный планшет. Вытянув из узкого карманчика чертилку с загодя отточенным грифелем, синеглазый художник примерился-приценился к своему почти добровольному натурщику:
— Ах да: на плече, колене и бедре у тебя гипсовые лубки — дней через десять их снимут…
Начиная понемногу привыкать к бесцеремонности служек Аптекарского приказа, князь молча терпел, пока его избавляли от большей части повязок, натирали какой-то мазью и бережно облекали его голое тело в свежие портки и распашную рубаху. Потом в израненного, а верней сказать — изрядно поломанного и побитого воеводу влили очередное лечебное питье, и лишь после этого оставили в покое, устроив на лежаке со всем возможным в его состоянии удобством. Все это время царевич увлеченно рисовал, уйдя в это занятие с головой и не ображая внимания на заглядвающего через плечо дружка Горяина: впрочем, младший Скуратов-Бельский не просто стоял над душой, но старался быть полезным, регулярно подсовывая новые чертилки и подтачивая поясным ножом сточенные грифели. А незадолго до завершения внезапно вышел и немного пошептался с постельничими стражами — в результате чего на столе появилась свежая пшеничная лепешка, короткая стопка деревянных пиал и два толстостенных кувшина, один из которых распространял вокруг себя одуряюще-вкусный запах свежесваренной шурпы. Потянув носом князь-воевода без труда определил, что готовили ее на конине, и невольно помрачнел, вспомнив о павшем в бою верном друге.
— Досталось тебе, Дмитрий Иванович.
Вынырнув из мыслей, Хворостинин увидел перед собой пиалу с жидким куриным супчиком, машинально подхватив ее в правую ладонь. Пробно отхлебнул, ощущая как пошло тепло по всему телу — и предельно серьезно ответил на искреннее сочувствие царевича:
— Такая уж доля у воинского люда, умирать и убивать за-ради веры, царя и Отечества.
Аккуратно разламывая свежеиспеченный хлебец, юный царевич мягко поправил зрелого мужчину:
— Правильнее будет говорить: ради Отечества, царя и веры.
Помолчав, не самый родовитый и влиятельный из воевод Русского царства с негромкой признательностью пообещал:
— Я запомню.
Некоторое время в палатке стояла тишина, разбавляемая звуками небольшой трапезы: понемногу отхлебывая свой супчик, Хворостинин обратил внимание на признаки усталости на юном лице царевича. Вновь задумался, и стоило сыну Великого государя отставить опустевшую пиалу на стол, поинтересовался:
— Не подскажешь ли, Федор Иоаннович, сколь велики наши потери?
— Больше чем хотелось бы, но меньше, чем могло бы быть… Чуть более пяти тысяч упокоилось навеки, и вдвое от того ранено.
Медленно перекрестившись, князь жадно полюбопытствовал:
— А как у крымчаков?
— Тысяч с десять выжило.
Видя неподдельное удивление прихворавшего военачальника, царевич понимающе кивнул:
— Не опамятовал еще до конца? Ты же был на заседании Думы Боярской, когда расписывалось, где и кому с войсками стоять, и как бить Хана Крымского.
Поглядев на растерянного окольничего, синеглазый недоросль все тем же мягким голосом начал делиться известными ему подробностями:
— Больше всего потерь у Большого полка князя Воротынского и полка Правой руки князя Одоевского, что пересекли путь крымской орде: затем в твоем гуляй-городе — под тысячу стрельцов погибло. Еще убитых добавилось, когда полк Левой руки князья Хованского ударил и погнал степняков к Молодям.
Сжав пиалу в здоровой руке, Хворостинин предположил:
— А там их, зажатых меж малых лесных засек и моим гуляй-городом, раскатали кованой ратью?
Как-то странно-оценивающе поглядев на голову собеседника, царевич Федор вдруг поднялся со своего места и пересел на лежак, положив ладони на мужские виски.
— Хм, в порядке…
Отсаживаясь обратно, юный целитель продолжил немудреное повествование.
— Нет, Дмитрий Иванович, тяжелая конница была потом. Прежде на крымчаках опробовали пушкарские новины: полевую артиллерию и чугунную картечь.
Выразительно поморщившись, четырнадцатилетний художник невольно скосил глаза на сумку-чехол из-под своего рисовального планшета, где в особой укладке покоилось полсотни зарисовок, портретов и набросков будущих картин.
— Я и раньше знал, что война хорошо смотриться только издали, теперь же и вовсе понял, что это не мое. То, что осталось от войска крымского, уже который день по ямам растаскивают и закапывают…
Со скрытой усмешкой подумав, что это младшему сыну царя вольно выбирать, чем они хотят заниматься, а у иных их жизненная стезя предопределена с самой колыбели — князь-воевода чуть подтолкнул синеглазого рассказчика в интересующем его направлении:
— Мне слуга поведал, что Девлет-Гирея убили, и сынов его, и даже многих знатных мурз и беков?
Потягивая травяной взвар из кружки, доставленной все тем же Горяином, царевич напомнил:
— Так ты же сам не дал им в степи утечь. Хотя их там окольничий Адашев дожидался, со служилыми казаками.
Покрутив головой — ну, насколько это позволяла ноющая шея, служилый рюрикович вдохнул легкий парок от поданного ему питья и осторожно заметил:
— Жаль.
Поглядев на него поверх стакана яркими синими глазами, царевич Федор с легкой улыбкой развеял сомнения князя:
— Добычи хватит всем, и на всех, Дмитрий Иванович: за батюшкой служба верная и подвиги ратные не пропадут. Тем паче, ты и у Мити на хорошем счету: у него на тебя большие виды…
Позабыв про боль и неудобства, тезка государя-наследника всем своим видом изобразил один большой вопрос. В Москве захудалого рюриковича постоянно оттирали на вторые-третьи места более знатные князья-воеводы, а вот в Вильно под рукой Димитрия Иоанновича умному человеку было где себя проявить — и тем самым продвинуть свой род повыше, попутно его обогатив. Однако делиться столь желанными подробностями царевич Федор не стал, переменив тему разговора.
— Сейчас немного отдохнешь, и тебя перенесут в повозку: два дня в пути, и будешь дома. Горяин, где там роспись лечебных процедур для Дмитрия Ивановича?
Пока младший Скуратов-Бельский рылся в своей шитой серебром сумке-планшетке, возле палатки появилась румяная от быстрой ходьбы девица-красавица в приказном платье с крестом-в-круге. Остановившись возле входа, она совместила короткий поклон с быстрой речью:
— Федор Иоаннович, очень просит подойти Викентий Жанович!
Не торопясь вставать с лавки, юнец царских кровей недовольно проворчал:
— Что там у Венсена случилось такого срочного? Опять кто-то из его учеников напортачил?
— Говорит: рану плохо вычистили, воспаление пошло! Домна Пафнутьевна уже легла отдыхать, а пациент уж больно плох, жаром так и пышет!..
Без особой охоты, но и не мешкая —
