обделенным. Когда князь-воевода Хворостинин вел свое войско занимать указанное место, он обратил внимание на череду здоровенных ямищ, отрытых никак не меньше пяти лет назад. Длинные и глубокие, с оплывшими от дождей и снега покатыми стенками, поросшими травой — они послужили хорошей преградой, усилив малые засеки-буреломы. И пригодились затем еще раз, став местом последнего упокоения незваных гостей, которые таким образом все же приобрели для себя немного русской землицы.
— Томилко, давай-ка пологи опускай обратно, а то от пыли дорожной скоро перхать начнем. Давай-давай, шевелись!
Прикрыв глаза и слушая начавшуюся возню вдоль бортов фургона, князь Хворостинин внезапно подумал, что так расчетливо воевать ему, пожалуй, нравится. В три дня остановить, загнать в ловушку и с малыми потерями истребить почти стотысячное войско крымского хана — да еще полгода назад он бы просто не поверил, что подобное вообще возможно! Впрочем, Великому государю и царевичам их вера и не требовалась. До каждого из воевод предельно подробно и доходчиво довели, что и когда им надобно делать; к каждому приставили постельничих стражников, чтобы не допустить небрежения приказами, или самовольного их толкования. Так что когда настало время, все русские и союзные рати, гарнизоны и воинские обозы, и даже отряды ополчения-посохи внезапно уподобились фигуркам любимой игры царской Семьи. Ровно как в тех же тавлеях, полки Русского царства перемещались по назначенному им полю, сначала останавливая, затем оттесняя-окружая, и наконец — гоня крымчаков в назначенное им место, где тех и растоптали, уложив пострелянные-порубленные «фигурки» в загодя отрытые могильники. Уверенная, долгожданная, такая сладкая победа!!! Еще бы самому Хворостинину при этом не поддаваться азартному желанию взять знатный и богатый полон — и не наскакивать под самое завершение битвы откровенно малыми силами на озверевших капыкулу… Мда. Все же хорошо, что царевич Иоанн тогда успел!.. Глубоко вздохнув от одолевшей его вдруг досады и тяжелых мыслей, князь-воевода чуть покривился от ноющей ломоты в ребрах и начал молиться вслух:
— Спаси, Господи, люди твоя и благослови достояние твое; победы православному христианству над супротивным даруя…
Чуть помедлив и быстро переглянувшись, ближник и слуга подхватили-поддержали хозяйский почин: правда завершение молитвы их немного удивило, ибо вместо соблюдения канона Дмитрий Иванович вдруг замолчал, затем размашисто перекретился и выдохнул:
— Спасибо те, Боже, что он успел!
Глава 13
Отъезд Великого князя мало сказался на жизни стольного города Литвы: виленцы не чувствовали себя брошеными, ведь в Большом дворце осталась хозяйничать царевна Евдокия Иоанновна. У просителей по-прежнему принимались челобитные и доносы, бдительно следила за порядком стража, ни одна лавка, харчевня или постоялый двор не закрыли своих дверей перед прибывающими в Вильно шляхтичами и прочими гостями столицы… Вернее теми гостями, кто был в состоянии платить немаленькие цены за постой и столичную жизнь: что касается остальных, то их разноцветные шатры и палатки временных пристанищ понемногу заполняли все подходящие для этого пустыри за пределами городских посадов.
Не изменилась и повседневная жизнь великокняжеского дворца: разве что подскарбий Волович на время отсутствия повелителя свалил бремя регулярных докладов на одного из своих наиболее смышленых и доверенных помощников. Вот только на исходе третьей недели пан Остафий узнал, что сильно переоценил преданность этого скарбника — или наоборот, не разглядел в нем определенных амбиций, ибо царевна быстро прибрала к своим нежным ручкам толкового шляхтича-счетовода. Пока казначей думал, как ему на это реагировать (и стоит ли вообще это делать?), прибежала счастливая дочка с вестью о том, что царевна пригласила ее на празднование своих шестнадцатых именин в Москве. Для Софьи это означало массу новых впечатлений и весьма вероятное знакомство с младшими царевичами, а вот родитель сразу же задумался о достойных женихах из московской знати. Опять же и племянника, которого он пристроил в свиту государя, требовалось оженить с максимальной выгодой для всего рода Воловичей?.. Помимо казначея, среди литовской магнатерии были и иные желающие породниться с кем-нибудь из старших чинов московской Боярской Думы — вот только далеко не все из ясновельможных панов имели свободный доступ в Большой дворец. Что не помешало самым изворотливым из них пристроить трех юных шляхтичей на службу троюродному брату Великого князя: сами по себе эти юнцы были ему нужны как собаке пятая нога — но их почтенные родители клялись наладить стабильные покупки племенных жеребцов и кобыл знаменитой венгерской породы! Перед таким предложением князь Старицкий не устоял, и теперь обдумывал намеки некоторых не самых знатных, но при том весьма состоятельных литвинов — о размере их благодарности за место для дочек в свите княжны Старицкой. Это дело требовалось обговорить с царственными родственниками, но Василий Владимирович отчего-то был уверен, что те возражать не будут… На фоне близкого родича правящей Семьи очень скромно смотрелся княжич и боярич Скопин-Шуйский, который ограничился всего одним оруженосцем, тринадцатилетним княжичем Полубинским. Взял бы и больше (вместе с златом-серебром, которым его соблазняли), но без одобрения государя или батюшки попросту не рисковал. Некоторые заботливые отцы поглядывали и на барышню Гурееву, но та вызывала у них закономерные опасения — слишком вольно себя ведет для худородной, а если вспомнить ее судный поединок, так и вообще… Отдашь такой дочку в свиту, а вдруг она ее каким непотребствам научит⁉ Хотя митрополит Иона совсем наоборот, считал Аглаю Черную доброй христианкой и не раз лично причащал ее Святых Тайн.
Но даже архипастырь Литовский вплоть до середины сентября не подозревал, насколько ревностна в вере личная ученица Великого князя Литовского. За день до этого он получил от царевны Евдокии записку с почтительной просьбой заглянуть к ней при случае, дабы обсудить желание дворянки Гуреевой внести посильную лепту на нужды православной церкви. Разумеется, владыко никак не мог проигнорировать столь славный душевный порыв: но тем утром его немного задержали просители, так что освободился он аккурат к тому часу, когда внутренний дворик дворца закрывали от посторонних — ради того, чтобы любимая живность царевны могла вдоволь поиграться и размять лапы.
— День добрый, авва. Как твое здравие, все ли хорошо в делах на благо веры нашей?
— Добрый, дочь моя: грех жаловаться, дела ныне вполне…
Дальнейший ответ смазался в басистом лае меделянов, азартно гоняющих двух полосатых кошек — и их ответном веселом шипении. Хотя весело в основном было только снежному барсу, что наподобие горного козла скакал по всем доступным горизонтальным и вертикальным поверхностям, легко ускользая от массивных псов. Что же до изящной гепардихи, то вся ее скорость порой пасовала перед слаженной работой
