– Да.
Он долго удерживал ее взгляд. В маленькой хижине не было слышно ни звука, кроме потрескивания огня. Немного погодя она рассказала ему все остальное. Вскоре после того, как они добрались до лачуг неподалеку от Леве, у Халле начались схватки, и она без чьей-либо помощи, кроме Катарины, родила на свет прекрасную девочку… и умерла.
– Она заставила меня дать обещание, что ребенка будут крестить в этом платьице. Халле забрала его из дома фон Меклена. Она не могла отказаться от него, так как это было единственное, что у нее осталось. Мне следовало сжечь это платье, но это память о Халле.
Посланный на поиски, капитан Хазард нашел нас, но сказал фон Меклену, будто мы обе погибли. Поздней осенью, когда военная кампания закончилась, прибыли солдаты со свинцовым гробом и отвезли тело Халле в столицу, где, как я слышала, она была похоронена со всей пышностью и церемониями, соответствующими ее положению. Фон Меклен решил, что ребенок погиб вместе с Халле. Поэтому, когда все узнают, что я не жена тебе, то подумают, будто это прелестное невинное создание – результат моей связи с финским капитаном. – Кэт пожала плечами. – Пусть будет так. Лучше странствующий финн, чем этот безумец.
Она подняла взгляд на Александра и крепко сжала руки, чтобы унять дрожь.
– Есть еще одна вещь, – начала она, но, заколебавшись, замолчала, понимая, что та хрупкая связь, которая возникла между ними, может легко порваться после того, как она скажет ему, что фон Меклен ее брат.
Но Александр остановил ее поцелуем.
– Ни слова больше, моя прекрасная Кэт. На сегодня довольно скорби. Мы встретим ее достаточно много завтра утром.
Кэт проснулась незадолго до зари. Восхитительное возрождение отношений, происшедшее прошлой ночью, освободило ее разум от паники, освежило тело и обострило чувства.
Но с остротой пришла и ясность мыслей. С печалью ее взгляд ласкал все еще спящего Александра. Ее рука потянулась, чтобы погладить его… но не прикоснулась к нему.
Ей было достаточно того жара, который исходил от его тела.
Какие бы клятвы они ни давали прошлой ночью, какие бы слова, порожденные страстью, ни произносили, все они развеются, когда она расскажет ему о своем родстве с фон Мекленом.
Когда он услышит об этом, наступит конец. Кэт поднесла пальцы к губам, чтобы ощутить его тепло в последний раз. Она любила его. А он любил ее. Но эта любовь была хрупкой, а она не предоставила ему того единственного, что могло бы дать ее любви надежду, – своего доверия.
А теперь было слишком поздно.
Кэт тихо встала, собрала разбросанную одежду и заколки, вспыхнув при воспоминании о том, как они сюда попали. Хотя камни дома паромщика впитали жар огня, разведенного Александром, холодок раннего утра все-таки остудил ее влажную одежду, и она содрогнулась, натягивая на себя бриджи. В душе она сожалела о том тепле, которое сохраняли ряды нижних юбок, но теперь довольствовалась тем, что поплотнее закуталась в куртку.
Она выскользнула из хижины, натянула высокие сапоги и снова содрогнулась при виде темного пасмурного неба. Через несколько секунд волосы ее прилипли к лицу, а поля шляпы с плюмажем обвисли… и дрожь по-прежнему не унималась.
– Все в порядке, все в порядке, – убеждала она себя, – и тебе не холодно. – Она принялась расхаживать кругами перед дверью хижины, пиная ногами гальку и сорняки. – Ты трусиха, вот кто ты. – Она засунула руки в карманы куртки. – Как только он проснется, я расскажу ему, – пообещала она себе.
Он, несомненно, станет ругать ее за то, что не разбудила его, но несколько ругательств предпочтительнее той ярости, которую он скоро почувствует. Сейчас ему необходимо выспаться, сказала она себе. Теперь ему понадобится вся его рассудительность, чтобы противостоять фон Меклену, которому присуща проницательность безумца, совершенно лишенного сострадания или милосердия.
Она незаметно для себя перестала ходить кругами и обнаружила, что идет по тропинке, ведущей к мельнице. Ее потрясло то, что она так далеко забрела, сама того не заметив. К востоку от нее вздымался холм, в то время как к западу земля опускалась к реке. А впереди, как раз у устья маленькой речушки, впадающей в реку Карабас, раскинулся огромный разросшийся дуб.
Она остановилась, и сердце ее бешено забилось, когда она увидела тот же самый сдвоенный V-образный ствол, от которого когда-то в таком горе уходила. Она подошла к нему, нервная дрожь замедлила ее шаги, затем провела ладонью по коре, вновь ощущая ее неровную поверхность. Здесь не сохранилось следов от слез, которые, как она полагала, останутся тут навсегда, а вот из сердца ее они действительно не исчезнут никогда.
Ее руки ласково коснулась ветка, она была полна новых почек, готовых распуститься навстречу новой весне, новому возрождению. Позади дуба маленький ручеек вел к крошечной, скрытой от посторонних глаз долине, где она похоронила отца Александра. Для этого доброго старика никогда не наступит возрождения.
Она собрала букетик луговых цветов журавельника, его изумительные синие цветы если не утешали встревоженную душу, то хотя бы радовали взгляд; затем направилась по звериной тропе через колючий кустарник, который рос по берегам ручья, протекавшего в глубокой низине.
Стук лошадиных копыт, ударявших по камню на дороге позади у нее за спиной, остановил ее.
– Нам пора в путь, любимая, – раздался голос Александра. Все внутри у нее застыло, но она заставила себя повернуться и посмотреть на него. Он стоял у дуба, держа под уздцы обоих коней.
Приближающаяся заря окрасила темное небо в молочно-белый цвет. Но он так рельефно вырисовывался на окружающем фоне, словно был освещен ярким солнцем. Не имеет значения, что произойдет потом, но вот таким она хотела запомнить его навсегда, призналась она себе, запомнить на всю жизнь полковника Александра фон Леве… всегда солдата, хотя его глаза сейчас выражали безграничную любовь к ней.
– Сначала я должна кое-что сделать, – сказала она. Он усмехнулся.
– С цветами?
– Да, – просто ответила она. Улыбка постепенно покинула его лицо.
– Куда ты идешь? – спросил он, и голос его прозвучал на этот раз серьезно.
Ткань, неплотно обтягивающая ее грудь, внезапно показалась ей слишком тугой, мешающей дышать.
– Я иду поклониться памяти твоего отца, Александр.
Лицо его застыло. Он повернулся к ней спиной и сел на лошадь.
– Поторопись. Фон Меклен не станет ждать, пока ты тратишь время на сентиментальные поступки.
Прежде она возмутилась бы, обвинила бы его в холодности, но теперь она видела боль в его глазах и знала, что в сердце его тоже боль.
– Я ненадолго, – заверила его она и продолжила свой печальный путь.
