Атмосфера разрядилась. Незнакомец был стар; его неслышного движения и негромких слов оказалось довольно, чтобы пахнуло овеянными ветрами травами, кожей, лошадьми, послышались пение стрел и рокот барабанов. Джо Стоунхорн Кинг сделал глубокий вздох, как бы впитывая в себя все это, что было и ему так близко, хотя он и стоял в джинсах перед служащим, который над ним измывался. Ник Шоу даже и теперь не догадывался, что происходило, но манера поведения приезжего, неоценимое достоинство бывшего вождя, укротила его непостижимым для него самого образом.
— Пожалуйста. — Шоу охрип, и в мыслях его шелестел, словно ветер в сухой листве, голос приезжего. Заместитель суперинтендента был недоволен самим собой. И зачем только он пустился в переговоры с этим Джо Кингом, кончившим всего семь классов, двадцатитрехлетним уголовником, и чего доброго еще скомпрометировал себя перед незнакомым канадцем!
— Мистер Шоу, — невозмутимо заговорил старый индеец так, как может говорить свободный гражданин, никогда не знавший порабощения и разучившийся ненавидеть, — так, как вы спрашивали, индеец вас не поймет. Вы таким способом никогда не получите от него ответа, во всяком случае словами. Я прошу вашего согласия, чтобы мне самому договориться с мистером Кингом. Дело ведь идет о лошадях, находящихся в частной собственности, а не о собственности племени или агентуры.
— О частной собственности, мистер Окуте. Однако и частное хозяйство проживающих в резервации подлежит нашему опекунскому надзору. — Шоу говорил тихо, он перехватил теперь взгляд Джо, взгляд, который призывал молчать, и тут Нику показалось, что его члены в суставах стали слабыми, как у какой-нибудь старой куклы, и повисли…
Окуте повернулся назад и пошел к двери, Стоунхорн пошел с ним. Стилет он снова сунул за голенище. Оба индейца вместе покинули дом. Выйдя, они непроизвольно замедлили шаг.
— У вас здесь ваш автомобиль, как я слышал, — сказал Окуте также и теперь по-английски. — У меня — мой. Можем мы вместе поехать к вам?
— Мистер Окуте, — голос еще не вполне подчинялся Стоунхорну, он откашлялся, — имели ли вы когда-нибудь в вашей большой жизни лошадей?
— Хау, у меня перебывало много лошадей — и это единственное, за что бы я жизни не пожалел, и я бы убил каждого, кто попытался бы на них посягнуть.
— Едем.
Каждый сел за руль своего автомобиля. Стоунхорн поехал впереди, Окуте следовал за ним. Автомобили на свободном шоссе без опасений набрали восемьдесят миль в час и очень скоро достигли долины. Стоунхорн повернул вверх, на свою дорогу, и машины остановились на косогоре, на лугу перед маленьким домом. Оба водителя вынули ключи зажигания и отправились без лишних разговоров к загону. С тех пор как произошла кража, Стоунхорна при отъездах не покидал страх, что он по возвращении найдет загон пустым, и он каждый раз с облегчением вздыхал, увидев лошадей на месте.
Пегий подошел к ограде и приветствовал своего наездника.
Окуте закурил сигарету и предложил Стоунхорну. Тот не отказался. Это был очень дорогой сорт.
Так долго оба индейца стояли друг возле друга. Наконец Окуте огляделся вокруг и направил свой взгляд на Белые горы и на кладбище, где на могиле вождя стояла кривая палка и на легком ветру покачивалась связка орлиных перьев.
Он направился туда, словно ему надо было что-то найти на кладбище, и спросил наконец на языке племени Стоунхорна:
— Здесь могила матери Тачунки-Витко?
Стоунхорн посмотрел удивленно ему в лицо и подвел к безымянной могиле, без надписи или креста.
— Здесь.
Окуте стал так, чтобы одновременно видеть на той стороне и белые скалы. Он долго молча стоял так.
Наконец он повернулся идти назад, к дому.
— Не проедемся ли немного вдвоем, Кинг?
Вместо всякого ответа Джо зануздал лошадей, но не оседлал их и дал Окуте Пегого. Оба в один миг прыгнули на жеребцов.
Животные живо побежали поперек пологого склона и через его вершину. Стоунхорн взял направление влево наверх, к поросшей соснами высоте, через нее дальше по всхолмленной равнине. Затем Стоунхорн повернул в обратный путь, ведь надо было после обеда подъехать к школьному автобусу за Квини.
Во время обратного пути Стоунхорн пустил гостя вперед и понаблюдал за ним во время езды. Окуте был очень старый человек, но с Пегим он справлялся так же уверенно, как хороший молодой наездник. Животное подчинялось ему беспрекословно. Он лошадиный человек, подумал Стоунхорн, и он из моего племени, наверное, я найду с ним общий язык.
То же самое подумал старик и о Джо.
Джо завел карего в загон, а сам отправился на Пегом, взяв с собой кобылу.
— Мне надо заехать за моей женой, — сказал он. — Ей восемнадцать лет, и она в старшем классе школы.
Окуте остался один на ранчо. Дом Стоунхорн открыл, но гость не пошел внутрь. Небо было безоблачно, голубизна его — бесконечна, над серо-желтой землей тихо веял ветер. Окуте подошел к загону и принялся беседовать с карим, он ведь знал лошадиный язык. Посмотрел он и кроликов, однако их языка он не знал. Он побрел вверх, к сосновой роще, где Кинг устроил навес, осмотрел его внимательно и был удовлетворен осмотром. Он опустился на траву между деревьями. Отсюда ему было хорошо видно шоссе в долине, ранчо Бута там, на другой стороне ее, иссушенные луга вокруг и горы. Он видел на ранчо Бута мальчика и Мэри, которые работали на картофельном поле, видел смотрящую из окна старую матушку Бут и Гарольда, приехавшего домой на новеньком «Фольксвагене». Он заметил, как Бут-младший, поднимаясь, бросил взгляд сюда, на ранчо Кинга, и этот взгляд, судя по положению головы, прежде всего относится к двум спортивным автомобилям.
Когда Окуте увидел Джо Кинга, возвращающегося со своей женой, он пошел вниз, к дому, так что оказался там как раз вовремя, чтобы поприветствовать Квини. Она понравилась ему, и он слегка улыбнулся. Лицо у него было совсем неподходящим для улыбки: над его чертами потрудились страдания, лишения и старость, так что оно представляло собой как бы скалистую, промытую водой почву. Но в глазах у него оставалась еще та сила, которая делала улыбку прекрасной.
— Дочь моя, — сказал он, — твое письмо дошло до меня, и я приехал к вам.
Когда лошади были помещены в загон, Джо и Окуте пошли в дом. Старик еще подошел к своему автомобилю и принес мясо и дичь. Он жестом попросил Квини взять их, и она с удовольствием взяла и разожгла в печке огонь, чтобы поджарить кусок. За едой разговоров не было. Стоунхорн ухаживал за своим гостем и ел по индейскому обычаю после, когда уже увидел, что накормил гостя досыта. После еды Квини пошла к своим кроликам. Мужчины закурили.
— Ник Шоу тебя неверно информировал, — сказал при этом Окуте. — Я приехал сюда не за тем, чтобы вымогать у тебя лошадей. Было бы проще тогда сразу загнать их на наше ранчо и только сообщить тебе об этом. Лишь в одном случае мы бы взяли животных. Я думаю, мы можем обсудить это.
