К пришвинской записи Много людей прошлЙЙЙ (3.6.1939) — близкое место из дневника Толстого под 14.1.1907:
Глядел на портреты знакомых писателей 1856 года, всех умерших, живо представил себе, что это всё тот один Он, к[оторый] во мне, который] проявлялся различно во всех их, к[оторый] проявляется теперь во всех людях, встречающихся мне — Ах, если бы всегда не только помнить, но чувствовать это!
гV
г72111: Даль о русских крайностях
В статье Полтора слова о русском языке:
Русский в новом быту своем еще не устоялся. Схватите мне одним словечком сколько-нибудь удачно нрав разных европейских народов: вы сейчас готовы отвечать: немец рассудителен, англичанин чудак, француз легохонек, итальянец мстителен и прочее, — а скажите мне, что такое русский? И если вы кой-как, с натяжкой, придумаете, что такое русский в синем кафтане, в алой рубахе, с бородой, и скажете: он хлебосол, или он смышлен, переимчив что ли, то попрошу вас сказать, что такое русский нынешнего покроя, с бритой бородой, во фраке или в вицмундире? На каждом человеке, без сомнения, свое лицо есть, но на целом поколении, на обществе его еще нет: а между тем оно должно быть и со временем будет. Самый быт наш — еще смесь быта вселенной, а язык почти то же, и по словам и по оборотам, и ныне еще нет никакой возможности писать таким русским языком, как бы казалось писать должно. Ныне еще легко промолвиться и оступиться, попасть вместо родного в простонародное, потому что средины, которой мы ищем, еще нет: а есть одни только крайности: язык высшего сословия — полурусский, язык низшего сословия — простонародный. У нас нет и среднего сословия, оно только что учреждается, основывается и со временем от этого благодатного правительственного учреждения можно и должно ожидать много, и много для самостоятельности русской во всех направлениях.
Ср. Галковский: «У русских нет своего лица.» — Бесконечный тупик. 864, с прим. 872 к этому. У русских есть Иван и есть Пушкин, а вместо среднего сословия сам Даль.
г72121: Флоренский о русских поисках иного
С Соловков дочери Ольге:
Писал я тебе и снова напишу: не торопись, всё придет в свое время, рости спокойно, органически, это будет гораздо жизненее чем судорожное насилиеЙЙЙ. Старайся пользоваться тем, что есть у тебя, чтобы потом не жалеть об упущенном. Кажется у Чехова говорится где-то, что русский человек или вздыхает о прошлом, или мечтает о будущем, вместо того, чтобы пользоваться и радоваться настоящим. Не впадай же в эту общерусскую слабость.ЙЙЙ
— 29.11—1.12.1935, так и жене 16.1.36: «Вот то-то мне и не нравится в твоем, чисто российском, настроении, которое было у тебя всегда, что ты не берешь в жизни того, что тебе дается в данный момент, а ищешь того, чего нет: когда же дававшееся ушло, то жалеешь об ушедшем и повторяешь прежнюю ошибку.ЙЙЙ»: еще ср. о стремлении подменить будни «сплошным праздником», «ошибке многих»[148], в письме той же дочери от 29.2–1.3.36 (ФСС 4, с. 331. 365 и 400). Переиначить рядовое и упиваться самодельным иным. Опричнина Ивана Грозного от опричь «кроме», учрежденная ради «правды» (Р. Скрынников. Царство террора, с. 322 ел.), его же литературный псевдоним Парфений Уродивый «юродивый девственник». Пугачев, игравший в Петра III. И советская опричнина, уже совсем без земщины, сплошное úнишное царство. Поэтическая Индия осуществилась как Индия лагерно-тюремная[149]. Чевенгур и Котлован Платонова. Е. Трубецкой, «Иное царство»; Л. Карасев. Рус. идея; В. Бибихин. Закон рус. ист. Русское отношение к иному и русские символизм, семиотика и герменевтика.
дV
Д54111: Герменевтический круг. д54112: Понимание лучше авторского. д57321: За и против зеркала народности.
Научившись у народа. «объяснить» ему его самого это «святая обязанность личности»— так думает Андрей Копосов Горенштейна (Псалом. 5). Но против зеркала народности Александр Мелихов в ЙЙЙ Исповеди еврея: «Я верю в Народ. И знаю, что его может оболванить лишь тот, кто нашепчет ему у него же подслушанные заветные мечты.»
д58511: Герой, антигерой и персонаж.
Герой повествования тот, о ком главным образом идет речь, хотя бы он был «антигерой» (слово Достоевского — Записки из подполья, 2.10). Леониду Андрееву удалось в Передонове, сологубовском «мелком бесе», увидеть героическое: «Прочел недавно Передонова — с очарованием и страхом. И странно: в этот раз выделилось другое — его тоска. Какая тоска! И ведь он герой, он велик, он душа великого, запертая в теле скота, он один среди всего пейзажа — человек. Ардальон Борисыч — человек! А это так.» — письмо Сологубу от 28.7.1915 (ЛН 72. с. 48). У раннего Бахтина сказано, что герой произведения
может быть плох, жалок, во всех отношениях побежден и превзойден, но к нему приковано мое заинтересованное внимание в эстетическом в`идении, вокруг него — дурного, как вокруг всё же единственного ценностного центра, располагается всё во всех отношениях содержательно лучшее. Человек здесь вовсе не по хорошу мил, а по милу хорош. В этом вся специфика эстетического в`идения.
— Филос. поступка (с. 128), так и поздний Бахтин в записи о Гоголе: «Чистое отрицание не может породить образа. В образе (даже самом отрицательном) всегда есть момент положительный (любви-любования).» (ЭСТ1. с. 360); но это не про набоковского Германа. Единственный герой Отчаяния — сам автор, кто так ловко всё выдумал. Вот Розанов, Мимолетное под 29.5,1915, о Льве Толстом, а подходит и Набокову с его «умаленными» персонажами:
Это недоверие и неуважение к человеку, предрасположение не уважать его (гоголевская черточка) была у Толстого вечно, с юности. «У меня героев нет». — «Врешь, братец — он есть: это твое разросшееся, преувеличенное Я».
Я люблю писателей с героями. Это добрые, милые люди. Они близки к Гомеру, у которого не «героев» не было. Отличное время. Счастливое время.
Героя и персонажей Битов различает так: «Персонажей мы познаём снаружи, героя — изнутри; в персонаже мы узнаём других, в герое — себя.ЙЙЙ Один и все — вот что для нас герой, вот в чем наше узнавание.» — Черепаха и Ахиллес, «один и все» это инакость и другость, сюда же «кругозор» и «окружение» по Бахтину.
д58521: Самолюбование.
Красивая женщина любуется собой в зеркале глазами другого, мифологический Нарцисс любовался своим отражением в воде как другим, не узнавая себя (П. Адо, Миф Нарц., с. 92), а Герман любуется собой и Феликсом как собой сам, без других. Тут выдумка Герман и выдумщик Набоков сходятся. «Побольше, побольше читайте ее, господа!» — самодовольно говорит нам автор-герой про свою книгу (9). «Я всецело это приветствую.»
Д58522: Набоков о личности художника
Набоков о личности художника в лекции Искусство литературы и здравый смысл: «Сумасшедший смотрит на себя в зеркале неохотно, потому что лицо, которое он там видит, ему не принадлежит: личность его обезглавлена; личность же художника преувеличена.»[150] — Поэтому Набоков смотрелся в зеркало так же неохотно. Уже подпольный человек, думавший «Я-то один, а они-то все», «ненавидел свое лицо» (2.1, ср. в.5). Но вот Ухтомский, январская запись 1900 (ЗС, с. 85 сл.): «Моя философия, моя „метафизика“ в том, что когда я себя вижу в зеркале» — при виде своей другости, — «то знаю, что весь этот мой облик, нос, глаза, лоб, весь я — Божий, принадлежу Богу.»
д58531: Монизм Набокова.
«Философски говоря, я нераздельный монист.» — из шестого интервью Набокова в Твердых мнениях (с. 85. он пояснил это в десятом интервью, с. 124). «Единственное настоящее число это один, остальные просто повторение.» Еще раз: «There is only one real number: One.» — Настоящая жизнь Себастьяна Найта (11 сл.); это даже солипсизм, поскольку с выражением number one «я сам» в памяти прочитывается как «There is only one real number: I.» Ср. Сологуб. Всё во всём и В последнем свете злого дняЙЙЙ[151] По правде говоря, один ненастоящее число, ведь число имеет дело со множеством, ср. хотя бы английское numerous «многочисленный», а монизм Набокова просто его половинность: самость без другости; часть выдает себя за целое. «Один человек — не целое!» — Ухтомский (ЗС, с. 429).
