Читаем без скачивания Коллекция китайской императрицы. Письмо французской королевы - Елена Арсеньева

Она переворошила страницы. Все как в том, парижском номере. Вот и статейка метрессы… а про Шумиловых ни слова!

Да нет, этого не может быть. Получается, кто-то зачем-то набрал на компьютере текст «ШУМИЛОВЫ В АУТЕ, ТЕПЕРЬ ОЧЕРЕДЬ ЗА КАНАВОЙ!», сверстав его так, чтобы ничем не отличался по стилю от обычных газетных заголовков, и наклеил поверх «АКТЕРА БЛАГОВИДОВА РВУТ НА ЧАСТИ ПОБОЧНЫЕ ДЕТИ!». Алёна вспомнила ощущение, что газета, когда она ее раздраженно скомкала там, на Мадлен, показалась ей какой-то тяжелой, некоторые страницы слиплись… Похоже, они именно что склеились!

Итак, новый текст был наклеен и газета выставлена в киоске – ради чего? Ради того, чтобы известие о ликвидации Шумиловых дошло до какого-то неведомого человека.

Алёна прикинула время. Предположим, если сообщение действительно имело отношение к убийству Ольги и Виктора, то человек, наклеивший текст, узнал об их смерти немедленно, ведь меньше часа времени прошло между тем, как швейцар Алексис отправил Алёну не по той дороге, – и тем, как она увидела на бульваре Мадлен «Голос Москвы». Ничего себе, оперативно! А может, все было сделано заранее? Убийство, наверное, произошло не спонтанно, оно было спланировано, и информация о нем была наготове.

Получается, что продавец из того киоска замешан в этом деле. Явно не мог случайный человек подойти и просто так поставить газету на самый приметный стенд! Алёна попыталась вспомнить, как выглядел продавец, но не смогла, она вообще не обратила на него внимания, помнила только черную куртку, зато хорошо запомнила двух немолодых англичанок, которые покупали эротический журнал. Нет, ну в самом деле, кто вообще обращает внимание на продавцов?!

Ладно, предположим, газету выставил продавец. Но кому было адресовано это известие? Какому-то русскому, само собой. Русскому, для которого известие о гибели Шумиловых имело огромное значение, русскому, который в это время должен был пройти мимо… Успел ли он получить информацию? Неизвестно, потому что Алёна Дмитриева купила газету, и никто этого не заметил. Да уж, вот, наверное, впал в ступор продавец, не обнаружив газеты на месте! Из-за чрезмерного любопытства русской детективщицы неведомый подельник или друг Ольги и Виктора узнал об их смерти с запозданием.

А почему этот русский такой уж неведомый? Почти наверняка это тот седой спаситель Алёны из «Галери Лафайет», приятель продавщицы Вики. Или господин Канавин, наверное, это его прозвище – Канава…

О Господи…

Канавин! Канава!

Так вот что именно рыл в ее сне Илья Эренбург, признательный за то, что кто-то стряхнул пыль с его памяти, прочитав его книгу! Он выдавал своей читательнице очередную разгадку! Канаву он рыл. Не просто яму или могилу, а именно канаву. Ведь канава – это…

Как это Алёна подумала в самолете, читая Эренбурга? «Извозчики везли седоков на Болото, на Трубу, в Мертвый переулок, в Штатный, в Николо-Песковский или в Николо-Воробьинский, на Зацепу, на Живодерку, на Разгуляй. Странные названия, будто это не улицы большого города, а вотчины удельных князей». И она подумала, что в Нижнем тоже полно таких же названий, похожих на вотчины удельных князей: Ошара, Лыкова Дамба, Варварка, Кунавино, Печеры, Почайна…

Кунавино! Ага! Как можно было сразу не догадаться! Не Канавин, а Канавино! Район Нижнего Горького, называемый Канавинским!

Еще в 1599 году здесь находилась какая-то Кунавинская слобода. Точно неизвестно происхождение этого названия, но некоторые филологи считают, что оно возникло от названия денежной единицы – куны. Дескать, жили здесь люди, умеющие считать и копить. По другой версии, жила здесь невероятная красавица, жена знатного человека, от эрзя-мордовского слова «кунава», – возможно, она владела этими землями. Алёне приходилось слышать, что якобы на левом берегу Оки стоял шинок, принадлежавший некоей «куме», и любители гульбы и пьянства еще с реки, приближаясь к шинку, кричали: «Кума, вина!» Ну, эту версию никто из серьезных специалистов по топонимике не принимал за состоятельную. Постепенно, с течением лет, примерно в первой половине XX века, произошел переход от произношения Кунавино к Канавино. А в обиходе очень часто говорится даже не Канавино, а просто – Канава.

Алёна вспомнила, как выглядела надпись на билетике «Retro Dancing», которую ей показывал Диего. Эта странная закорючка после n, как будто слово недописано… Конечно, недописано, здесь должна была стоять буква о. И слово бы читалось как Canavino.Кто-то, наверное, Виктор или Ольга, хотели кому-то из французов – написано-то не по-русски – сообщить это название, но не успели. Может быть, именно в эту минуту они были убиты. И Диего так и не поймет никогда, что след ведет в Канавино… Где ему угадать! Так и будет искать в Париже господина по фамилии Канавин, в то время как его нет и никогда не было, и не в Париже надо искать, а в Нижнем Горьком. В Канаве!

Но вот вопрос – что искать?!

Да ну, чепуха! Конечно, Нижний Горький иногда называют третьей столицей России, но чтобы сюда протянулись из Парижа нити какого-то интернационального преступления… Смесь французского с нижегородским, ну и смехота!

А может, это каким-то образом связано с Нижнегорьковской ярмаркой, на которой крутятся немалые деньги? Наверное, французы могли бы иметь тут свой интерес, Алёне не понять, какой, но гипотетически…

А при чем тут все же Мальзерб и сейф? И граф Альберт?!

Алёна подошла к столу, взяла одну тетрадку из стопки таких же простеньких, общих, в клеточку, прихватила гелевую ручку, села и задумчиво погрызла колпачок.

Надо сказать, мыслительный процесс нашей героини стимулировался очень странным образом. Она никогда не могла забыть тех далеких времен, когда была просто двоечницей, которая вечно что-нибудь переписывала начисто. Почерк у нее был отвратительный! И сюжет каждого из своих романов сначала прописывала в клетчатой тетрадке и непременно авторучкой, которая заправляется чернилами. Но поскольку эти ручки вечно текли и взрослая дама, к тому же ослепительная красавица, ходила с перепачканными чернилами пальцами, как неряшливая школьница, она постепенно переметнулась к гелевым ручкам. А погрызть колпачок надо было всенепременно, тут словно бы некий щелчок в ее мозгу раздавался. Щелк – и мысли в голове волнуются в отваге…

Однако сейчас ничего так уж особенно не волновалось.

Она записала в столбик:

Мальзерб

Сейф

Шумиловы Виктор и Ольга

Билет в «Retro Dancing»

Канавин

Канавино

«Голос Москвы»

Вика

Седой

Граф Альберт

Таксист Бруно

Диего Малгастадор

Жоэль

Немного подумав, добавила к списку еще имя – Жан-Клод, хотя и не знала зачем. Вообще Алёна ничего не знала и не понимала в загадочном сочетании этих слов.

А может, и загадки-то никакой нет? И все это случайные совпадения?

Да в любом случае – что ей с того? Что ей Гекуба и что она Гекубе?

Гекуба не Гекуба, а ее чуть было не замели в комиссариат за соучастие…

Наконец-то захотелось спать.

Алёна пошла чистить зубы, посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Волосы, которые она вытерла и не причесала, высохли, завились как попало и являли собой перепутанное сорочье гнездо. Алёна с трудом вытерла их и подумала, что утром голову снова придется мыть. В таком виде из дому не выйдешь!

Кстати, не забыть завтра сходить за билетом на «Жизель». Да-да, за одним билетом. Она пойдет на балет одна. Оба ее кавалера – люди женатые. Подруги – все замужние, всюду ходят только парами. А потом, «Жизель» – это такой восторг, такое удовольствие, которое лучше ни с кем не делить.

1789 год

«Я велел кучеру поспешать к тому месту, где Виллуан покинул наемную кибитку. На боковой лесной дороге свежего колесного следа не было, а значит, он последовал далее по проезжей. Однако произвелось у меня впечатление, что к кибитке своей он приделал крылья, потому что нигде, ни на одном постоялом дворе или прогонной станции, на которых я бывал далее, его не видели и ничего о таком-то человеке не слышали. Или впрямь помогала ему нечистая сила, прообразом коей он в моих глазах являлся?

Тяжек был мой путь… почти без денег – хватало только на дорогу, вечно полуголодный, не имеющий должного багажа, я вынужден был питаться всухомятку и впроголодь, мыться только в реках и ручьях, а также стираться там, благо погоды стояли просто жаркие. Вид мне надлежало сохранить приличный, чтобы люди не шарахались от меня, как от разбойника с большой дороги, а с готовностью отвечали на мои расспросы о Виллуане. Они отвечали, дай им Бог здоровья, однако ответ был один: никого, схожего обликом с чертом, в черной кибитке с черным кучером, они не видели.

Что это могло означать? Виллуан оказался стократно хитрее, чем Петька Григорьев, и обвел его вокруг пальца. Наверное, и лошадь, и повозку он уже сменил, а заодно изменил и внешность свою. И продолжает менять, заметая следы. На одной станции явится горбуном, на другой – стариком, на третьем – купцом толстопузым. Никак мне не удавалось его настигнуть, одно удерживало от того, чтобы, бросивши все, воротиться домой: я точно знал, что путь Виллуан держал в Париж. А раз так, в Париж стремился и я. Конечно, с мыслью отнять у него послание с перечнем фамилий я уже простился, к сему могло привести только чудо. Но я решил во что бы то ни стало добраться до столицы французского королевства, явиться к посланнику, министру Симолину, и все ему обсказать случившееся. Конечно, никаких вердиктных грамот[74] у меня не было, до сего мы с Алексеем Алексеевичем не додумались, что мне придется в самый Париж путь держать, однако я надеялся, что мне удастся убедить Симолина верить мне. Ну а нет… ну что ж, на нет и суда нет, только знал я, что с пустыми руками домой не вернусь, и ежели ждет меня неудача, то лучше возьму я грех на душу и прекращу жизнь свою в какой-нибудь реке… Небось сыщется близ Парижа этого какая-никакая речушка!