Вторая версия — что Свердлов старался лишь на время убрать вождя. Пытался приучить партию и народ к своей роли преемника. Дополнительно возвыситься таким способом. Надеялся на случайность, на свою дьявольскую “избранность” и везучесть. Вдруг у Ильича осложнения начнутся после ранения, вдруг кирпич на голову упадет? Оптимальным для регента быт тот самый вариант, который реализовался в 1920-х — больной и беспомощный Ленин в Горках, вот и “рули” от его имени. А может, Яков Михайлович и не выжидал случайностей, но сам старался их вызвать ритуалами своей черной магии? Ведь и впрямь в Горках случилось в этот период несколько чрезвычайных происшествий. Пожар на чердаке. Обвалился потолок в комнате, где жил Ленин…
Или Свердлов просто старался дотянуть до такого события, как начало “мировой революции”? Которую он, находясь на вершине власти, попытался бы возглавить. Но недалекий и прямолинейный матрос Мальков не сумел толком соврать. И дотянуть не удалось. Чуть-чуть…
Глава 29
К МИРОВОМУ ПОЖАРУ!
Все же талантов организатора и, не побоюсь этого слова, царедворца, у Свердлова было не отнять. Сорвались прежние задумки, не получилось продержать Ленина в Горках подольше — но Яков Михайлович не унывает. И тут же обыгрывает само возвращение Ленина! Начинается вдруг непрерывная череда торжественных мероприятий, сборищ, форумов, празднеств. Объединенное заседение ВЦИК, Моссовета и рабочих организаций. I Всероссийский съезд союзов рабочей и крестьянской молодежи. I Всероссийский съезд работниц. Открытие обелиска Свободы на месте снесенного памятника Скобелеву. Закладка “Дворца рабочих”. Открытие временного памятника Марксу и Энгельсу. Открытие мемориальной доски памяти жертв революции. VI Всероссийский съезд Советов…
И Свердлов окунает Ленина во все эти торжества. Таскает по ним и всюду выставляет его в качестве парадной фигуры. Наподобие “свадебного генерала”. И всюду опять вздымается волна славословия, здравиц, обожествления. “Великий”, “мудрый”, “дорогой” — вернулся! Яков Михайлович отравляет вождя этой лестью, приучает к ней. А сам ведет себя, как сын, в дом которого прибыл долго отсутствовавший любимый отец. То есть дом-то сын устраивал, и он водит отца, демонстрируя и хвастаясь — вот как я сделал, вот как у меня хорошо все получилось. Но при этом и отца демонстрируя домочадцам — вот он какой у меня, видите? Это не чей-нибудь, это мой отец…
Снова он отличается неимоверной услужливостью, снова расстелиться готов перед вождем. Снова проявляет способности даже мысли предугадывать, прославившись своим “уже”. Ильич о чем-нибудь только заикнется — а от Якова Михайловича слышит: “Уже”. В смысле — уже исполнено. Доходит до того, что Ленин перед совещанием в Доме Союзов разговорился в фойе с товарищами: а хорошо бы, дескать, на недавно открытом обелиске Свободы высечь текст советской Конституции. Тут и Свердлов подходит. Ленин обращается:
— Яков Михайлович, следовало бы подумать о том, чтобы текст нашей Конституции запечатлеть на обелиске Свободы перед Моссоветом. Как ваше мнение?
И слышит в ответ:
— Ну что ж! Вот после собрания и пойдем посмотрим, как оно получилось. Как раз вчера текст Конституции высечен. Уже готово.
Небось сам и подбросил идею через третьих лиц. Или узнал, о чем Ильич раньше проговорился… А на VI съезде Советов, который, как обычно, вел Яков Михайлович, он разыграл особый “режиссерский” прием. Ленин почему-то задержался. Скорее всего, было подстроено, чтобы задержался, машины-то подчинялись Свердлову. Он открыл съезд, предложил избрать Ленина почетным председателем. Избрали с воодушевлением и восторженными аплодисментами. После чего Свердлов исподтишка оглянулся за кулисы, сделал эффектную паузу и объявил:
— Слово предоставляется… Владимиру Ильичу… Ленину!
Результатом стал шквал, буря оваций. Как писал П.И. Замойский, “напряженная секунда тишины… и вдруг весь зал, все ярусы от пола до потолка, все ложи огласились таким грохотом, что казалось, рухнут и потолок, и стены театра”.
Во время работы съезда пришли и сведения, что началась Она! “Мировая революция”! Прорыв Антанты на Балканах и капитуляция Болгарии вызвали цепную реакцию. Армии Салоникского фронта, продвигаясь, угрожали Константинополю, и 30 октября капитулировала Турция. А у Австро-Венгрии теперь открылась вся восточная граница, которую защитить было нечем — и в эту огромную дыру нацеливались войска Антанты, наступающие с Балкан. 3 ноября капитулировала и Австро-Венгрия, тут же рассыпавшись на части и заполыхав революциями. А как только в Германию пришли известия о крушении последней союзницы, начались волнения в Берлине, Киле, Гамбурге, Бремене, Любеке, Мюнхене. Вильгельм II быстренько отрекся и в тот же день сбежал в Голландию — повторять судьбу русского царя ему не хотелось. Власть перешла к демократам-масонам: германские деловые и политические круги наивно сочли, что западные государства отнесутся к такому правительству более снисходительно. 11 ноября в Компьене было подписано перемирие…
Но революция, как это всегда бывает, отнюдь не ограничилась свержением монарха. Левых уже подпирали, претендуя на власть, еще более левые. А их, в свою очередь, те, кто еще левее. Причем их активно поддерживала Советская Россия. Уже в сентябре — октябре, когда поражение Германии стало очевидным, полпред Иоффе развернул в Берлине подрывную работу. Установил связи с самыми радикальными группировками, подталкивая их к решительным действиям. Вел открытую пропаганду, обещая в случае революции “братскую помощь”, вплоть до снабжения голодной Германии продовольствием из России. Так что последнее кайзеровское правительство спохватилось и разорвало отношения с большевиками. 5 ноября оно отозвало своих дипломатов из Москвы и выслало из Германии Иоффе вместе со всем персоналом посольства.
Но до России он даже не доехал. 9 ноября возникший в Берлине Совет рабочих и солдатских депутатов вернул полпреда с дороги. Казалось, что повторяется российский сценарий 1917 года. И большевики начали полным ходом разыгрывать этот сценарий точно так же, как делали немцы, подпитывая “углубление” Февральской революции. В Германию был направлен дополнительный десант высокопоставленных эмиссаров во главе с Радеком (Собельсоном). Из Москвы пошло щедрое финансирование “спартакидов” и других левых течений. 13 ноября Советское правительство и ВЦИК разорвали Брестский договор…
Подготовкой “экспорта революции” Свердлов занялся горячо и весьма энергично. Как, впрочем, и другие видные большевики. Кто-то — веря в идеалы “всемирного царства свободы”. Кто-то, возможно, чисто по-русски: сам погибай, а товарища выручай. А раз “пролетарии всех стран” — братья и товарищи, то и надо им помочь. Было и другое. Как известно, Троцкий выразился предельно откровенно и цинично, что Россия должна стать лишь “охапкой хвороста” для разжигания “мировой революции”. А участь самой “охапки хвороста” при этом очевидна. Сгореть и исчезнуть, превратившись в дым и горстку золы.
Какова была в данном вопросе позиция Свердлова? Уж конечно, она не имела ничего общего с чистым “идейным” альтруизмом. И громогласных чудовищных заявлений, подобно Троцкому, он не делал. Он был умнее. Его установкой всегда было: “Говорить должно не то, что можно, а то, что нужно”. Он был практиком. Плюс — крайним честолюбцем, мистиком и чернокнижником.
Известно, что “силы неведомые” в данный момент тоже активно действовали в направлении разрушения Германской и Австро-Венгерской империй. В высших кругах масонства и сионизма эти государства не вызывали такой бешеной ненависти, как Россия. Поэтому, например, Вильгельму позволили уцелеть, доживать век в Голландии, выращивая любимые тюльпаны. Остались у него и значительные средства — в отличие от Николая II, он не растрачивал собственность на раненых и увечных. А когда в странах, пострадавших от германской агрессии, раздались требования суда над военными преступниками, в том числе над Вильгельмом, дело быстро замяли. Но сами по себе две могущественных европейских монархии по замыслу закулисных сил должны были погибнуть, подвергнуться расчленению, стать полем для экономических и финансовых махинаций, “приватизаций” и разворовывания, как оно и произошло в Веймарской республике.
Обратим внимание и на тактические ходы западных политиков. В Компьене проигравшим были предъявлены довольно тяжелые условия капитуляции: возвращение французам Эльзаса и Лотарингии, выдача флота, демобилизация армии и отвод ее за Рейн со сдачей приграничных крепостей и т. д. Но при этом как бы подразумевалось, что это и есть условия мира, и в дальнейшем речь пойдет лишь о их юридическом оформлении. Однако через полгода, на мирной конференции в Версале были выставлены новые, куда более тяжелые условия. Немцы, австрийцы, венгры, болгары взвыли — да только деваться им было уже некуда. Потому что их государства за прошедшие полгода оказались взбаламучены, расшатаны и развалены революциями. Следовательно, и сами эти революции (до определенного предела) входили в планы “сил неведомых”, были им выгодны. Тем более что разжигание и углубление социальных катаклизмов шло за российский счет! Через троцких, свердловых и иже с ними, несть им числа.
