Но увы! Тебе придется иметь больше неприятностей, чем приятных вещей. Какая будет радость держать тебя опять в своих объятиях, ласкать, целовать и чувствовать твою ласку, по которой я так стосковалась — ты не знаешь, ангел мой, как я по тебе скучаю!
Должна, однако, кончать и отослать письмо. Храни тебя Господь! До свидания, дорогой Ники, моя радость и свет, солнце и мир моей жизни!
Крещу тебя и целую без конца. Навсегда твоя сердечно любящая женушка
Аликс.
P.S. Как иностранцы? Симпатичный молодой ирландец все еще там? Привет старику и Н.П. — Нини теперь здесь, благоразумна, мила и в отчаянии от поведения своего мужа в прошлом месяце, — озабочена тем, как он себя теперь ведет. Она надеется, что он докладывает тебе о делах правильно и добросовестно. Не говори ему этого, дружок. Дети все тебя целуют. Бэби печет яблоки и картофель в саду. Девочки пошли в госпиталь.
Я не знаю, почему Борис опять здесь.
Фролов был в отчаянии. На него негодовали, что он позволил напечатать статьи про нашего Друга, хотя это была вина Щ. Фролов зорко следил, чтобы это не повторялось, а теперь его сменили.
Хвостов имеет тоже свои взгляды на печать. Ты, наверное, подумаешь, что у меня вырос “хвост”. Гадон очень вредит нашему Другу, распространяя про него клеветы, где только можно.
Спасибо большое за хорошо написанную вырезку из газет об общем положении. Сегодня утром газеты с известиями из ставки мне понравились, — не сухо изложено, и хорошо разъясняется читателям общее положение.
Могилев. 18 сентября 1915 г.
Бесценное возлюбленное Солнышко,
Твои милые письма так глубоко меня трогают, что я просто в отчаянии, что не могу отвечать в том же роде; я даю тебе, может быть, лишь десятую долю того, что ты мне даешь твоими любящими строчками.
Я нахожу, что чем дольше длится разлука, тем глубже и крепче делаются узы, связывающие нас. Месяц это много. Странно, как точно наш Друг предвидел срок, который я буду отсутствовать: “месяц проведешь там. а потом вернешься”. Теперь, когда я уеду, наши казаки (Конвой), конечно, останутся здесь; в Царском стоит другая половина, так что Граббе просил меня предложить тебе располагать казармами — новыми — для твоих раненых до конца войны. Он явился и просил меня написать тебе об этом, зная, что это доставит тебе удовольствие.
Только что получил твое последнее милое письмо от 17-го, в котором ты говоришь о хорошем впечатлении, произведенном на тебя молодым Хвостовым. Я уверен был в этом, зная его по прошлому, когда он был губернатором в Вологде, а позднее в Нижнем. И чтобы не терять времени, я немедленно повидаю его в тот день, как приеду, в 6 часов. Может быть, старший Хвостов пригодится на место С.[460]
На другой день после нашего заседания он попросил позволения увидеть меня и вошел весь дрожащий от негодования на остальных. Он хотел знать, желаю ли я удерживать его. Я, разумеется, сказал, что желаю, — но теперь он будет на другом посту, — этого я ему не сказал, так как тогда еще не знал сам.
19 сентября. Это правда, что старик назвал Крыжанов., но я отверг его. Крашенинников превосходный, энергичный человек и будет хорош как министр юстиции. Это главные вопросы, на которые я спешу ответить. А теперь я должен кончить. Благослови тебя Бог, моя бесценная любимая птичка! Страстно и нежно целую тебя и детей. Поблагодари А. за ее письмо.
Всегда твойстарый муженек
Ники.
Царское Село. 19 сентября 1915 г.
Мой любимый душка,
Сегодня месяц, как ты уехал, — это было в субботу вечером, 22-го августа. Слава Богу, мы надеемся тебя скоро увидеть среди нас — о, какая это будет радость!
Пасмурно и дождливо опять.
Благодарю, что сразу ответил мне про Юсупова.Я немедленно телеграфировала об этом Элле, это ее успокоит. — Я рада. что проводы Воронцова были так удачны. Как-то там все теперь устроится — это гнездо снова собирается! — Стана взяла жену своего Крупенского[461] к себе. — Ее муж был самым вредным болтуном в старой ставке — он нехороший человек. — Надо постоянно следить за их действиями — это очень опасный враг теперь. Недаром наш Друг заканчивает свою телеграмму словами: “На Кавказе солнца мало”. — Это больно, что он[462] так переменился, но эти женщины держат своих мужей под башмаком.
Я вижу, что Даки была в Минске и посетила лазареты и беженцев!
Борис придет к чаю. — Я поставила свечки у Знаменья и горячо молилась за тебя. — Затем пошла в лазарет и вязала, сидя в разных палатах, — я беру с собой работу, чтобы не ходить в перевязочную, куда меня постоянно тянет; перевязала только одного офицера. — Утром кончила чтение бумаг Ростовцева, которыенемогла раньше прочесть, хотя и читала их до 2-х часов ночи в постели. — Видела др. Пантюхина[463] из Ливадии. Мы говорили с ним о госпиталях и санаториях, которые, как он надеется, смогут начать работать в январе. Это будет большое облегчение, когда они откроются.
Мы ездили в Павловск. Погода была мягкая, временами накрапывал дождь.
Борис рассказал мне про свое новое назначение, которое, кажется, сильно его обрадовало, так как будет много дела. Затем пришла Иза с бумагами. — В 7 часов пойду с Бэби в церковь. — Граббе написал своей жене, что заседание министров было очень бурным, и они не хотели тебя слушаться, но что ты был очень энергичен — настоящий царь. Я была так горда, когда А. мне это сказала. Ах, дорогой, чувствуешь ли ты свою силу и мудрость теперь, когда ты во главе всего, и будешь ли ты продолжать быть энергичным, решительным и не поддаваться влиянию других?
Мне понравилось, как Борис отзывался о тебе и перемене в ставке, как там получаются теперь сведения со всех сторон, и какой ты сам веселый.
Слава Богу, наш Друг оказался прав. — Мне Веселовский телеграфировал, что он болен и должен покинуть полк, чтобы заняться своим здоровьем. — Может быть, ты будешь в церкви в одно время с нами, это будет приятно. Мой поездсклад № 1 теперь в Ровно и оттуда разъезжает с отрядом автомобилей, который сформировал и дал мне кн. Абамелек из Одессы, — он находится при нем. Они раз возят белье и т.п. вдоль всего фронта, и делали это даже под сильным огнем. Я так рада, что Мекк телеграфировал из Винницы, где находится мой большой склад. Варнава уехал в Тобольск, наш Друг просил его туда отправить. Старик сказал, что ему больше не следует появляться в Синоде. Говорят о том, что С. вернулся из ставки и сразу начал дело против Варнавы и хочет его уволить. — Прошу тебя, запрети это, если дойдет до тебя и если это правда.
Я должна кончать и одеваться для церкви. — Каждый вечер от 9 до 9 1/2 часов Мария, Бэби, я и m-r Ж. или Владимир Николаевич играем в “тише едешь, дальше будешь”. Очень уютно обедаем посредине игральной комнаты. — Спокойной ночи, мой дорогой, да хранит и защитит тебя Бог! Целую тебя. — Навсегда, дорогой Ники, твоя любящая
Женушка.
Я приму французов в понедельник в 41/2 часа, так как они завтракают на Елагине.
Такой позор — ни здесь, ни в городе нельзя достать муки! Перед магазинами на улицах стоят длинные очереди. — Отвратительно все организовано. Надо предвидеть вещи, а не ждать, пока они случатся. — Оболенский — идиот!
Царское Село. 20 сентября 1915 г.
Дорогой мой душка,
Я сегодня с большим интересом читала газеты. Обещанное разъяснение нашего положения на театре войны ясно изложено, а также работа за месяц, которую ты сделал для удержания неприятеля.
Серое дождливое утро, но не холодно.
Сегодня утром у нас был молебен в Красном Кресте, и потом я раздавала дипломы дамам, окончившим курсы сестер милосердия и получившим красный крест. — У нас большой недостаток в сестрах. Многие утомлены, или больны, или желают быть отправленными на передовые позиции, чтобы получить медали. Работа здесь однообразная и беспрерывная, а на фронте больше возбуждения, постоянные перемены, даже опасность, неизвестность, и не всегда много дела. Конечно, это гораздо привлекательнее. — Одна из дочерей Трепова работала около года в нашем госпитале для инвалидов, но после смерти своей матери никак не могла успокоиться, поэтому уехала на фронт и уже получила медаль на георгиевской ленте. — Посылаю тебе письмо от Булатовича, которое он послал для тебя через А., и краткое изложение ее разговора с Белецким[464]. Это, кажется, действительно человек, который мог бы быть весьма полезным министру внутренних дел, так как он все знает. — Джунковский его съел именно тогда, когда необходимо иметь все нити в руках.
