– Если Бог за нас, то кого нам бояться? – молился он под грохот рушащихся деревянных перекрытий. – Ибо я верую, что ни смерть, ни жизнь, ни ангелы, ничто из того, что есть, что будет… – Что-то ударило его в спину и на мгновение оглушило. – Ни высоты, ни глубины, ничто другое в мироздании не сможет отделить нас от Божественной любви. Трэнтер! Ты меня слышишь?
Никакого ответа. Перекрытия продолжали рушиться вокруг него. Он покрепче сжался в комок.
– Отче, в руки Твои предаю дух мой. – Обломки камня и дерева сыпались на него градом; он сжал зубы, приготовившись терпеть боль, и стал ждать последнего удара. Оглушительный грохот, подобный пушечному выстрелу, раздался слева, и земля содрогнулась и сместилась. Нет, это была не земля: он это понял, когда его тело беспомощно покатилось назад, натыкаясь на острые куски щебенки и скользя по мокрой глине. Тяжелый пест камнедробилки пришел в движение. Когда Кристи отнял от лица руки и взглянул на этот длинный железный цилиндр, он понял причину. Огромная балка надавила на него сверху, и под ее весом наклон песта в дальнем конце сместился градусов на пятнадцать кверху.
В дальнем конце, где был Трэнтер.
– Трэнтер!
Град проклятий был ему ответом – радостных, полных надежды проклятий, прерываемых только методичными ударами каблуков по обломкам породы. Кристи знал, что это Трэнтер ломится сквозь завал, загородивший выход из штрека. Вот показался сапог, а вот и второй. Не успел Кристи подумать, что надо бы помочь, как маленький шахтер протиснулся через отверстие в куче обломков руды и металла, такое узкое, что проскользнуть сквозь него мог бы разве что ребенок. Но Трэнтер сумел. Он вскочил на ноги и издал вопль чистого восторга.
Кристи начал смеяться. Никаких повреждений; все прекрасно.
– Вот тебе и чудо, туды твою растуды! – заорал он в ответ Трэнтеру, эхом повторив его радостный крик.
С ловкостью балетного танцора шахтер преодолел груду обломков, которая их разделяла, и они бросились в объятия друг другу, словно давно разлученные любовники.
– Свеча еще горит, – изумился Трэнтер, вытаскивая ее из щели. – Это хорошо, нам пригодится, и еще одно чудо не помешает, чтобы выбраться из этой поганой дыры, викарий, прошу у вас, черт бы вас побрал, прощения за мой поганый язык!
– Не бери в голову!
Свеча Дженкса, оставленная в сорока футах позади, освещала страшный путь, ставший еще более опасным после нового обвала.
– Хватайся-ка за мою блузу, Кристи, и дуй следом за мной. Чтобы след в след, и, что бы ни случилось, не вздумай оглядываться, – предупредил Трэнтер. – Если Бог передумает, мы, может, еще размозжим себе голову раньше, чем доберемся до этой свечи.
Это была реальная возможность, которую не следовало сбрасывать со счетов. Но Кристи уже не мог в нее поверить. Сам не зная почему, он уже не сомневался, что все обойдется.
22
Энни никак не могла отпустить коня Кристи. Животное было привязано к дереву неподалеку от машинного отделения и других построек, вокруг которых толпилось человек двадцать шахтеров и членов их семей. Дождь перестал; теплый воздух разогнал туман. Сквозь легкую дымку она видела Софи Дин, которая ходила взад-вперед перед конторой шахты с опущенной головой и скрещенными на груди руками. Так она пыталась совладать с невыносимым волнением ожидания. Энни делала то же самое, вцепившись в густую гриву Донкастера, словно в спасательный круг. И еще ей хотелось держаться ото всех подальше, чтобы никто ее не видел.
От одной из групп отделился мужчина и направился к ней. Она узнала высокую широкоплечую фигуру Уильяма Холиока и выпрямилась, но не отпустила коня. Прекрасное, спокойное животное ни разу не пошевелилось, ни один мускул не дрогнул. Совсем не то, что вечно нервный и злобный жеребец Джеффри. Мертвый, с пулей в голове. Как Джеффри. Она еще сильнее вцепилась в конскую гриву, чтобы не возобновилась эта ужасная, сотрясающая все тело дрожь.
– Какие новости, Уильям?
– Пока никаких, миледи. Мисс Дин просила вам сказать, чтобы вы шли в контору обсохнуть.
– Поблагодарите ее и скажите, что я не хочу мешаться у людей под ногами.
Это была правда, но не вся: на самом деле она не сводила глаз с фонаря, освещавшего вход в шахту в тридцати ярдах от нее. Ей не хотелось ни на секунду потерять его из виду.
– Давно он спустился?
Она, конечно, знала ответ, но уже устала от одиночества, и ей нужен был кто-то, кому бы она доверяла, с кем могла бы поделиться своим горем.
– Около часу назад, миледи.
Низкий грохот под землей парализовал ее страхом и приковал к месту.
– Еще сильнее, чем в прошлый раз, – прошептала Энни. Отпустив гриву лошади, она дотронулась до руки Холиока. – Он уже должен был подняться. Оставаться там дольше – самоубийство!
Управляющий кивнул и опустил голову. Он был слишком хорошо воспитан, слишком тактичен, чтобы дать ей понять, что он видит панический страх, который она уже не в силах была прятать. Она вновь подумала: а вдруг ему все известно… Наверное, так оно и есть. Забавно, но после всех усилий, которые они с Кристи потратили на то, чтобы сохранить свои отношения в тайне, эта мысль вовсе не ужаснула ее. Напротив, ей стало немного легче на душе. Теперь она уже не чувствовала себя столь одинокой.
– Весть о его светлости уже облетела всю округу, миледи. Многие просили меня передать вам свои соболезнования: мисс Дин и доктор Гесселиус, да и простой люд, шахтеры, их семьи и все остальные.
– Я думаю… – Энни глубоко вздохнула, стараясь привести мысли в порядок. – Я думаю, это должно было сильно их потрясти. Один раз они уже потеряли Джеффри, и теперь вот опять…
– Ну да, – тихо согласился он. – Но на самом деле они вас жалеют, миледи. Это точно. Они говорят, это несправедливо, что вам снова приходится мучиться. Они просили меня передать, что молятся за вас в своем сердце.
Слезы застилали ей глаза.
– Я рада, что у меня есть такие друзья.
– Да, – подтвердил Уильям мягко. – Это вы верно сказали.
Новый звук, низкий и вибрирующий, раздался из пасти шахты. Он перекрыл стук насосов и на сей раз не растворился через несколько секунд. Энни поднялась на цыпочки, как когтями вцепившись в рукав Холиока, когда еще один звук – протяжный утробный гул – достиг ее слуха. Она испуганно вскрикнула и, спотыкаясь, бросилась вперед, чтобы быть ближе к источнику ужасных звуков, не думая о том, что в мутном свете фонаря все увидят ее безумное лицо. Мужчины и женщины давали ей дорогу, снимали перед ней шляпы и кланялись с почтительной скромностью и уважением. Они старались не подходить к ней слишком близко, но она почувствовала, что ими движет сочувствие, а не отчужденность. И она ощутила ответную привязанность, согревшую ей сердце.
