Утром мы еще раз посоветовались, каким маршрутом проникнуть к пику Грандиозный. Павел Назарович не советовал идти по Кизиру.
– Не то что нам с лошадьми пройти, там черт голову сломит, – говорил он. – Место узкое, щеки, берега завалены камнями, а река, как змея, не подступись ни вброд, ни вплавь. Промышленнику зимою какая забота – сам да нарта, куда хошь пролезешь и то не хаживали. Бывало, соболь уйдет туда, в трубу, ну и все, поворачивай восвояси, там его дом… Веретеном зовем это место.
– Может, свернем по Кинзилюку? – спросил я старика.
Он долго молчал, теребя загрубевшими пальцами кончик бороды и вопросительно посматривая на меня.
– Что же молчите, Павел Назарович?
– Не хаживал по этой речке, врать не буду, но слышал от бывалых – пройти можно. Решайте сами, куда все, туда и я. Может, по Кизиру проберемся, разведать надо.
Так и решили, задержаться на два-три дня, пощупать проходы по той и другой речке. К тому же нам нужно было и заготовить продовольствия на несколько дней, чтобы в походе не отвлекаться и не задерживаться, пока не достигнем цели.
Лебедев готовился рыбачить, Пугачев строил коптилку, а я с Прокопием решили провести ночь на солонцах и поохотиться. У нас с ним все уже было готово, чтобы покинуть лагерь.
– И я с вами на солонцы, – подбежал Алексей.
– Ку-уда?! – переспросил Прокопий, недоуменным взглядом измеряя повара.
– Ты же давеча сам обещал взять меня, я и собрался, погляди, – и он повернулся на одной ноге.
Прокопий заулыбался. В руках у Алексея было ружье, сошки, сбоку, над патронташем, туго перехватывавшим живот, висел поварской нож, через плечо перекинут плащ, скатанный по-солдатски. В глазах нескрытая мольба.
– Ты бы, Алеша, белья захватил на всякий случай, ночь длинная будет, – кто-то язвительно посоветовал:
– Ей-богу, не струшу и не просплю, даже не закашляю на солонцах. Возьмите! – настаивал он.
Пришлось задержаться и привести третью лошадь. Ехали левобережной стороною Кизира. Узкая звериная тропа, словно пунктир, то исчезала с глаз, то снова появлялась под ногами лошадей. Местами наш путь пересекал песчаный грунт, на котором нередко мы видели следы медведей и сокжоев, спасающихся здесь от гнуса. Иногда попадались полоски предательских болот, где лошади тонули до колен, с трудом вытаскивая ноги из вязкой грязи. А вдали, в узком лесном коридоре, нет-нет да и выткнется Кинзилюкский голец, грудастый, испещренный скалами да пятнами вечных снегов. Он стоит, как грозный страж на распутье в заветную часть Саяна. С его полуразвалившихся башен видно все: глубокие долины, серебристые реки, дно цирков и вершины далеких хребтов, отдыхающие в синеве неба. Справа за нами строго следили Фигуристые белки, пугающие человека своею недоступностью.
Снова показался широкий просвет – это Кинзилюкская долина, гостеприимно распахнувшая перед нами вход. На левом берегу Кизира увидели группу могучих лиственниц, перекрывавших своей высотою плотно обступавшие их кедры. Лиственниц немного, они растут всего на двух-трех гектарах земли и, пожалуй, больше нигде не встречаются в этой части Саян.
Перебравшись на правый берег Кизира, мы остановились на крошечной поляне ниже устья Кинзилюка. Солнце опускалось в море лесов, подкрадывался мирный вечер, куковали кукушки. В тени дуплистого кедра, насупившись, дожидал ночь филин. Заметив нас, он нырнул в сумрак и, шарахаясь по просветам, исчез с глаз.
Мы договорились – Прокопий останется ночью с лошадьми, а мы с Алексеем уйдем караулить маралов. Пока мои спутники готовили ужин, я пошел осматривать солонцы.
В лесу попалась торная тропа. Она шла в нужном для меня направлении, присоединяя по пути боковые тропки и все глубже зарываясь в землю. Ею я и пришел к солонцам. Это обычный серный источник, отравляющий своим едким запахом воздух. Вода, просачиваясь сквозь щели плоской скалы, залегающей недалеко от берега Кинзилюка, образует небольшое болотце. Оно сильно взбито копытами зверей, в выемках, залитых водою, свежая муть. Со всех сторон к источнику проложены глубокие тропы. Значит, маралы охотно посещают это место, земля черная, голая, как на скотном дворе, а окружающие деревья низкие, объеденные, изломанные и напоминают карликов, собирающих что-то на болоте.
Чтобы убить зверя, нужно было сделать скрадок. Марал – пугливый зверь и при посещении солонцов проявляет удивительную осторожность, видимо, там его нередко подкарауливают хищники. Приходит он туда потемну, а взрослые быки чаще в полночь. Но прежде чем появиться на солонцах, он непременно задержится поблизости, послушает, присмотрится, жадно обнюхает воздух и чуть что – шорох или подозрительная тень, исчезнет так же бесшумно, как и появится. Моей задачей являлось выбрать такое место для скрадка и так замаскировать его, чтобы зверь не мог обнаружить присутствие в нем человека.
Учитывая, что в ясную ночь течение воздуха, как правило, направлено вниз по долине или распадку, я нашел валежину на возвышенности, метрах в тридцати пониже болотца, огородил ее ветками и, чтобы мои движения были бесшумными, все под собою выстлал мохом. Но скрадок получился маленьким, только на одного человека, поэтому Алексея я решил посадить на ближайшей тропинке, иначе от него не избавишься.
Над горами тускнел кровавый закат. Все засыпало, убаюканное прохладой. Мы с Алексеем выпили по кружке чая и торопливо зашагали к солонцам. Я с собою взял Левку на тот случай, если придется ранить зверя, да и веселее с ним будет в скрадке.
Ночь обгоняла охотников. В глубокой тишине леса четко и настороженно отдавались торопливые шаги. Слышно было дыхание соседа. У тропы задержались.
– Оставайся здесь, Алексей, караулить, – и я показал ему толстую валежину.
Он молча покосился на нее и почесал затылок.
– Что боязно? Это от непривычки.
– Не то что боязно, а как-то неловко одному.
– За ночь привыкнешь. А если спать захочешь, тихонько свистни. Я отзовусь, и ты придешь ко мне.
– Что вы, неужто усну! – запротестовал он.
Мы расстались. Еще больше потемнело под сводами старого леса. Острее почувствовалось одиночество. Я уже подходил к солонцам, как послышался сдержанный свист. Через несколько минут он повторился громче. Потом тишину прорезал человеческий крик, в нем уже было отчаяние.
«Что же делать?» – подумал я и решил не отвечать. Алексею ничто не угрожало, кроме собственного воображения, пусть испытает до конца всю прелесть ночной охоты – может, раскается.
Добравшись до скрадка, я привязал Левку, примостившись поудобнее, замер. Кому приходилось проводить ночи на солонцах, тот знает, сколько тревожных минут вызывает малейший шорох или внезапный писк пробудившейся птицы. Охотнику кажется, что идет зверь, что слышны его шаги и даже виден силуэт. А зверь чаще всего появляется на солонцах вдруг, совершенно бесшумно и нередко уходит незамеченным. Нужно иметь большой навык, чтобы не уснуть на солонцах и сквозь мрак ночи увидеть пришельца.
