Кажется, нигде на Саяне ледники не подвергли такому поистине грандиозному разрушению горы, как именно здесь, в восточной оконечности хребта Крыжина. Вряд ли кто из пытливых разведчиков проникал в гущу нагромождений Фигуристых белков. Трудно поверить, чтобы туда могли пройти и звери. С болью и сожалением пройдем мимо и мы, зная заранее, что этого никогда не простишь себе. Не случись с нами продовольственной беды и не будь мы связаны с Мошковым местом и временем встречи, непременно попытались бы подняться в те цирки, куда стекают языки снежных полей, чтобы узнать, не остатки ли это ледников, взобрались бы и на грозные вершины. Еще много лет Фигуристые белки будут дразнить пытливых натуралистов, разведчиков, туристов, а те, кто проберется туда, унесут неизгладимое впечатление о саянской природе.
Надвинувшийся из щелей туман прикрыл горы. Заморосил дождь, пришлось спуститься в цирк. Вечер, сырой и прохладный, застал нас на нижней террасе. Вернуться к Павлу Назаровичу нам не удалось. Заночевали у верхней границы леса, которая здесь проходит на высоте примерно 1500 метров.
Мы здорово устали, голод продолжал строить козни. Воспользовавшись светом небольшого костра, я решил записать свои впечатления.
– Вы слышите запах, откуда это его набрасывает? – сказал Козлов, вставая и с любопытством вытягивая голову навстречу вечернему ветерку, набегавшему случайно снизу.
Я тоже встал. Прохладный воздух был переполнен ароматом каких-то цветов, поглотивших в окружающей среде запахи сырости, мхов, обветшавших скал. В нем мешалась ванильная пряность с гвоздичной свежестью и еще с чем-то незнакомым, но очень приятным.
– И родится же этакий пахучий цветок, что духи, – заключил Степан, усаживаясь к костру и принимаясь за сушку листьев бадана… Их он курил, примешивая крошки тополевой коры, но, накурившись, долго отплевывался и чертыхался в адрес медведя, разорившего наш лабаз.
Рано утром мы спускались в глубину ущелья Белой. Опять набросило тот же запах. Мы стали присматриваться и увидели мелкие кустики высотою 30—40 сантиметров с мелкими листьями и светло– и темно-розовыми цветами. Они-то и были наделены тем самым ароматом, которым мы вечером восхищались. Это душистый рододендрон из вечнозеленых. Растет он в подгольцовой зоне, преимущественно по крупным россыпям, и местами образует сплошные заросли, вытесняя другие виды растений. В солнечные дни запах цветов душистого рододендрона распространяется далеко за пределы зарослей.
Мы наломали прутиков с цветами и принесли Павлу Назаровичу.
– Да ведь это белогорский чай, куда лучше лавочного. Чего же так мало принесли! – сокрушался старик.
Действительно, заваренный кипятком прутик передавал свой запах воде. С этого дня «белогорский чай» прочно занял место в нашем меню и люди не упускали случая собирать его.
На четвертый день мы пришли в лагерь. Пугачев уже вернулся с Кинзилюка.
У Трофима Васильевича после разведки создалось благоприятное впечатление о Кинзилюкском ущелье, чего не привезли мы о Кизире. После недолгих раздумий решили утром выступать. Наши продовольственные запасы пополнились копченым мясом и рыбой. Путь лежал на восток по Кинзилюку до ее вершины, где мы должны были дождаться самолета.
– Неужели Мошков не догадается банку спирту прихватить, ну и устроили бы пир! – говорил Алексей, а в голосе сомнение.
Прошло уже много дней с тех пор, как были доедены крошки последней галеты, давно нет соли. Какой-то незначительный запас муки и сахара хранился во вьюке Алексея, но это на тот случай, если кто заболеет. Трудно привыкнуть к несоленой пище, тем более если она однообразна.
Теперь не было необходимости собираться нам за трапезой: мясо висело в коптилке, и каждый мог подойти, взять, сколько ему нужно и когда захочет. Черемша же свежая и вареная вызывала отвращение. Но самое страшное, что я заметил, возвратясь с Белой, – в лагере не стало обычного оживления. Люди замкнулись. К этому привели голод, угрюмая природа и неизвестность, что поджидала нас впереди.
Над горами сгущался сизый сумрак вечера. Побагровели тучи. По Кизиру расползался туман, щедро разливал прохладу.
Костер давно догорел и, распавшись на угли, угасал. Все переговорили. Завтра выступаем.
– Ну а ежели Мошков не подбросит продуктов, тогда что делать будем? С Кинзилюка, поди, далеко до Жилухи? – спросил Курсинов, самый старейший из рабочих, повернув в мою сторону суровое лицо, изъеденное комарами.
Товарищи насторожились. Наступило тягостное молчание. Этот вопрос мучил всех, в том числе и меня. Я верил Мошкову в его преданность делу, в его честность, но я не мог заглянуть вперед и на минуту времени. Мы должны были ко всему подготовиться, а самое главное, не потерять надежду, которая еще жила в людях.
– Не может быть, чтобы Мошков забыл про клятву. Он коммунист, с него спросят, – ответил я, стараясь придать своему голосу наибольшую уверенность. – При всех случаях наш путь в жилуху лежит только через вершину Кинзилюка. Туда и пойдем. Сейчас еще рано давать оценку этому решению, как и равно сомневаться в успехе этого предприятия. В нашем распоряжении неделя, будем верить, что все обойдется благополучно.
– Живой о живом думает. Это правда, как и то, что все мы ослабли, и уже – не работники. Вот я и спрашиваю, что делать будем, если Мошков подведет. Пантелея знаю лучше всех, вместе росли, хваткий он мужик, а руки могут оказаться короткими: либо самолета не дадут, либо погода подведет. Не лучше ли нам сейчас бросить часть груза на устье, освободить под верх лошадей шесть, а потом приехать за ним: легче будет идти, – продолжал Курсинов при общем молчании.
– Это дельное предложение, Александр, так и сделаем. И уж, если Мошков не прилетит, тогда бросим все на Кинзилюке до следующего года и верхами будем пробираться в Жилуху. Как видите, не такое уж безнадежное наше положение, – сказал я и сам почувствовал облегчение.
– Закуривай, Шейсран, чего зажурился, – послышался голос Лебедева.
Он достал из-за голенища кисет, расшитый ярким узором, стал крутить цигарку. Люди оживились, вспыхнули подсунутые в огонь головешки. В просветах облаков теплилось небо.
Дежурил Алексей. Он помыл посуду, сходил на реку за водой и ушел к лошадям. Палатка была открыта, легкий ветерок временами надувал ее приятной прохладой и безмолвием ночи. На землю текли бледные лучи разгоревшихся звезд. В полумраке сказочная картина: в лесу, вокруг костра танцевали черные силуэты, их тени бесшумно скользили по колоннам стволов гигантских деревьев, ложились на истоптанную траву, куда-то убегали, возвращались, падали на палатку и исчезали, чтобы снова начать свою пляску. Вдруг оттуда, где, забавляя ночь, играл колокольчик, донесся грустный мотив – это Алексей играл на губной гармошке. Видно, вспомнилось ему, что где-то далеко-далеко, куда бежал притомившийся Кизир, в маленькой кроватке спит сын, а рядом Груня – ласковая, желанная. Вспомнилось, и защемило сердце, да некуда податься. Выручила гармошка – с ней легче грустится.
