Балкис была готова возразить, сказать, что не только дружеские чувства заставили ее поступить так, как она поступила, но слова застряли у нее в горле.
— Да не благодарности она от тебя ждет, желторотый ты баЛбес, _ проскрипела птица. — Она хочет, чтобы ты поцеловал ее!
— Поцеловал ее? — Антонии отстранился, покраснел и растерянно уставился на девушку. — Не говори глупостей, птица! Зачем этому прекрасному созданию поцелуй какого-то недотепы?
Балкис молча, страстно смотрела на него. Как ей хотелось сказать ему, что он — вовсе не недотепа!
— Да затем, что она в тебя влюблена по уши, тупица! — крикнула птица во всю глотку. — Неужто ты этого не видишь? О нет, вы, люди, — законченные недоумки! Уж когда курочка-сидикус влюблена в петушка, то он и думать не станет — сразу поймет, что к чему! А тебе что же, непременно надо, чтобы она сама тебе все сказала?
— Да, и… даже тогда я, пожалуй, вряд ли в это поверю, — пробормотал Антоний, не отрывая глаз от Балкис. А она смотрела на него, и его глаза, казалось, затмили для нее весь мир, она была готова утонуть в них, а голос возлюбленного словно окутывал ее с головы до ног. — Ты любишь меня, Балкис?
Балкис разжала губы, но снова не смогла вымолвить ни слова.
— Господи, хоть бы это было правдой, — тихо проговорил Антоний. — Потому что я безумно люблю тебя — с того самого мгновения, как увидел тебя в человеческом обличье.
Балкис от изумления широко раскрыла глаза. Ее пронзила сладкая боль, но она молчала, как заговоренная, и только губы ее тянулись к губам Антония.
И вот наконец с его губ сорвались еле слышные слова:
— Ты в самом деле любишь меня?
— Прости и помилуй меня, Боже, — прошептала в ответ Балкис, — но я действительно люблю тебя.
И тогда их губы встретились — легко, нежно, и Балкис закрыла глаза, и все на свете перестало существовать, кроме этого поцелуя.
Скрипучий смех разрушил чары. Птица сидикус проскрежетала:
— Ну хватит уже, хватит! А то придется вас обоих укладывать в целительную ванну и лечить от ожогов — ишь как распалились-то оба!
Антоний отпустил Балкис. Покраснев, он укоризненно посмотрел на птицу:
— Все-таки ты — на редкость бестактная спасительница.
— Ну, так я кого спасаю-то? Людей, голубчик, людей! А ваше дурацкое поведение так забавляет меня, что трудно удержатьс от насмешек, ты уж мне поверь! Но без вас жизнь была б невыносимо скучной.
Подошел брат Атаний, встал рядом с братом Рианусом и с улыбкой сказал:
— Порой и меня забавляют твои шутки, сидикус, но зачастую ты становишься слишком назойливой. — Он заговорщицки подмигнул Антонию. — И все же уж лучше кто-то вроде этой пташки, которая надо всеми подшучивает, но при этом творит добрые дела. Куда как опаснее другие — злые, но медоточивые.
— Что ж, это верно, — согласился Антоний и поклонился отшельнику. — Меня зовут Антоний, преподобный старец.
Балкис вспомнила о том, что они не знакомы.
— Антоний, это брат Атаний, добрый отшельник. Он тоже участвовал в твоем исцелении.
— Рад был помочь тебе, молодой человек, — с поклоном ответил старец и, весело сверкая глазами, обвел взглядом Антония и Балкис. — Конечно, твоя верная спутница заслуживает еще большей благодарности — ведь это она помогла нам уложить тебя в целительную раковину, воды которой исцелили твои раны.
Антоний посмотрел на Балкис:
— Как же ты заботилась обо мне!
— Еще как, еще как! — застрекотала птица сидикус. — Ну, тут, правда, надо заметить, что тебя в воду укладывали голеньким!
Антоний вытаращил глаза, а Балкис потупилась и покраснела.
— Птица, тебе известно такое слово: «тактичность»?
— А как же! — весело отозвалась птица. — Это когда люди секретничают!
— Да, она, спору нет, надоедлива, — усмехнулся брат Атаний, — но зато я ни разу не слышал, чтобы она говорила неправду.
— Это верно, — задумчиво проговорил брат Рианус, — но при всем том ей доставляет немалое удовольствие морочить людям голову и радоваться, видя их смущение.
— Золотые слова, — закивала головкой сидикус. — А на что еще сдались люди? А уж нынче утром я вдоволь напотешалась над этой парочкой!
— Негоже осуждать ту, которая так помогла мне, — со вздохом проговорил Антоний.
— Это верно, — похвалил его брат Рианус. — И все же я так думаю, молодые люди, что с вас уже довольно издевок сидикуса. Теперь вы здоровы и телом, и духом и можете продолжать свой путь, владея сокровищем, которое так долго таили друг от друга и которое для вас раскрыла птица сидикус.
— Наверное, стоит ее поблагодарить за это, — чуть ворчливо отозвалась Балкис.
— То-то же! — буркнула птица. — Сами-то небось еще долго в молчанку бы играли. Птицы куда более разумны и деловиты.
— Если ты такая деловитая, так уже летела бы куда-нибудь, — прошептала Балкис. — Гнездышко бы свила, снесла бы яичко, что ли. — Она подумала и добавила погромче: — Ладно, спасибо тебе, потому что твоя помощь была велика.
— Да, спасибо тебе, добрая птица, — подхватил Антоний. — И вам спасибо, преподобные старцы.
— Ступайте, и да будет с вами наше благословение, — с улыбкой отозвался брат Рианус. — И пусть любовь ведет вас вперед.
Рука Антония лежала на плече Балкис. Они шли молча, время от времени глядели друг другу в глаза и смущенно улыбались. Лишь через полчаса они наконец преодолели смущение, остановились и снова поцеловались, а потом продолжили путь, разговаривая о том, о чем ни разу не говорили за все те недели, что были вместе. Весь день они словно плыли по стране снов, и хотя Балкис порой охватывал страх при мысли о том, что будет, когда настанет вечер (правда, она испытывала и приятное волнение), она все же ухитрялась гнать от себя эту мысль и целиком предавалась сладостным мгновениям новой жизни.
Солнце село, стемнело, но влюбленные продолжали путь при луне. Антоний говорил Балкис о своей любви, восхищался ее красотой. Они то и дело замирали, и их губы сливались в пламенных поцелуях. Но в конце концов у Балкис голова начала клониться на грудь от усталости, и Антоний решительно остановился.
— Мы прошли за день большой путь, любимая. Пора спать, — сказал он.
У Балкис от страха сдавило горло, но она только смущенно взглянула на юношу и проговорила:
— Да, давай остановимся на ночлег.
Ритуал приготовления к ночевке настолько вошел у них в привычку, что и он, и она все делали, не задумываясь — и это было хорошо, потому что Антоний вдруг начал отпускать глупые шуточки, а Балкис в ответ — хихикать до изнеможения. Но когда они поужинали и девушка опустилась на колени возле своего ложа из соснового лапника и ее вновь охватило смущение, Антоний сказал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
