Тут неплохо было бы пустить слезу, но злость у меня никогда не сочеталась с рыданиями, а сейчас я была по-настоящему зла. На всех. Особенно — на одного блондинистого божка, втравившего меня непонятно во что и до последнего мне вравшего!
— Когда я тебе врал? — поинтересовался Мэйтин, пока я, так и не выдавив ни слезинки, со всхлипываниями терла глаза, чтобы хоть покраснели.
Всегда! Я ведь спрашивала об Элизабет, хотела узнать, где она. И что он мне ответил? Ничего. А сегодня Элси угрожает мне через медиума…
— Через какого медиума? — нахмурился бог.
Не дожидаясь, пока я отвечу, коснулся моего лба и с облегчением вздохнул.
— Пугаешь. Я подумал, что реальность совсем того.
А она еще не того? Потому что я, кажется, уже.
— Тебе кажется, — улыбнулся Мэйтин.
— Вы в порядке, Элизабет? — отвлек от разговора с богом участливый голос ректора. — Может быть, вам пойти к себе, отдохнуть?
— Отдохнуть? — возмутилась я. — А вы ничего не забыли? Снова? У вас студенты по второму кругу пропадают, причем на этот раз с концами! Вы не хотите, чтобы я рассказала вам о Чарли Лосте? Возможно, не поздно найти еще какие-нибудь следы, пока реальность не совсем изменилась!
Спорить с нервной девицей никто не решился.
Инспектор достал блокнот. Оливер попросил секретаря принести еще чая и печенья. Рысь попытался слиться с мебелью, чтобы о нем не вспомнили и не выдворили из кабинета. А Мэйтин умостился на подоконнике.
Взяв себя в руки, я обстоятельно пересказала все, что мне было известно о Чарли, с того момента как я — точнее, Элси — услышала о его исчезновении, заканчивая непонятным образом изменившимся библиотечным формуляром, из которого пропало имя Лоста.
— Странное дело, — в который раз за день сказал инспектор, когда я закончила.
— Странное, — согласился Оливер. — Меня не оставляет чувство, что мы что-то упускаем.
— И я, кажется, знаю что, — подал голос Норвуд.
— Что? — резко обернулся к нему ректор.
Рысь нервно поерзал на кресле, почесал затылок и выдал несмело:
— Похоже, до Чарли еще кое-кто пропал.
— Кто? — насторожился инспектор.
— Библиотекарь, сделавший в формулярах записи, которые теперь изменились. Исчезновение имени Чарли Лоста еще можно связать с ним самим, но ведь поменялся почерк во всех карточках. И разве это нормально, что целую секцию обслуживает всего один человек?
В кабинете воцарилась гробовая тишина, и никто кроме меня не слышал аплодисментов с подоконника.
— Нравится мне этот парень! Ух, как нравится!
Я радости Мэйтина не разделяла. Да, Рысь молодец, но к чему такое веселье? Вон, инспектор с Оливером надулись как сычи — куда более естественная реакция.
Первым отмер инспектор:
— Замечание мистера…
— Эррола, — подсказал Оливер.
— Замечание мистера Эррола не лишено смысла, — выговорил полицейский. — И наводит на размышления.
— Наводит, — согласился милорд Райхон.
Норвуд открыл рот: видимо, хотел продолжить мысль. Но ректор решил, что парень в достаточной мере уж блеснул умом и сообразительностью, и закончил сам:
— Если мы не заметили пропажи библиотекаря, а некоторые факты действительно говорят об этом, об исчезновении скольких еще людей мы могли забыть?
Ничего себе, как все обернулось! У меня такого и в мыслях не было, когда писала. А теперь уже написанное меняется безо всякого участия с моей стороны.
— И это — главная проблема, — сказал бог.
— Простите, — приложив руку к виску, словно у меня началась мигрень, я поднялась с кресла. — Мне нужно выйти.
— Вам нехорошо? — заволновался ректор.
— Нет. Немного переволновалась и… Простите мой резкий тон, сама не знаю, что на меня нашло.
Не я должна была извиняться, но мне показалось, что будет нелишним продемонстрировать свою адекватность и уважение к старшим по возрасту и должности.
— Умница, все правильно, — похвалил Мэйтин, ради разговора с которым я, собственно, и пошла в уборную.
Как в шпионском фильме заглянула в кабинки и оценила, насколько плотно закрывается дверь, прикидывая, можно ли тут говорить вслух.
— Можно, — заверил бог. — Но не очень громко.
— Ладно, — выдохнула я. — Рассказывай. Что там о главной проблеме?
— Реальность меняется. И меняется не только реальность Элизабет, но и реальность Марины.
— Что? — вот теперь я совсем-совсем занервничала. — Как это — меняется реальность Марины?
— Я тебе говорил, что написанного не изменить? А оно изменяется. Что из этого следует?
— Что? — ничего, кроме бессвязных бессильных ругательств, на ум не шло.
— Что ты написала другую книгу. Или вообще ничего не написала.
— И что теперь? Я не написала — значит… не будет Трайса?
— Трайс уже есть, — бог в задумчивости сморщил лоб. — Понимаешь, причинно-следственные связи — сложная штука, не всегда поймешь, где причина, а где следствие. Трайс появился, потому что ты о нем написала, или ты о нем написала, потому что он был…
Вот это уже что-то новенькое. Хотя неспроста же тут все не совсем так или совсем не так, как я себе представляла?
— Это сложно, — повторил Мэйтин. — Для человеческого восприятия. И я не буду тратить твое время, пытаясь объяснить. Просто подумай, если бы ты там ничего не написала, это как-то отразилось бы на твоей жизни? Или что должно было случиться в той твоей жизни, чтобы ты не стала писать книгу?
Я сжала виски: похоже, и правда мигрень.
— Может, я не захотела? Или не смогла…
Или меня не стало, и некому было придумать историю красавицы Элизабет Аштон?
Тряхнула головой, отгоняя последнюю мысль.
А вдруг мне это было уже не нужно? Ведь реальность меняется не обязательно в худшую сторону?
— Хочешь проверить? — серьезно спросил Мэйтин.
— Не знаю, — я устало привалилась к облицованной бледно-зеленой плиткой стене. — Ты же бог, скажи, как правильно.
— Я не могу принимать решения за тебя, — покачал он головой. — Но игры с реальностью опасны. Даже если кажется, что вмешательство обосновано и преследует благие цели. Меняя судьбу одного человека можно изменить судьбу мира.
— Моя судьба ничего не значит для мира.
— Это ты так думаешь. Слышала про эффект бабочки?
— Значит, ты считаешь, что нужно вернуть все, как было?
Я с сожалением вздохнула, хотя и не могла не понимать, что он прав. Как бы мне ни хотелось изменить свою судьбу, но если это будет стоить жизни мира или хотя бы жизни другого человека…
— Кто-то решил изменить свою судьбу? — озвучила я новую догадку.
