Королю подали охотничью рогатину с закаленным железным ножом.
– Брат, осторожнее! – крикнула Маргарита.
– У-лю-лю! У-лю-лю! – закричала герцогиня Неверская – Не промахнитесь, государь! Пырните хорошенько этого нечестивца!
– Будьте покойны, герцогиня! – ответил Карл. Взяв рогатину наперевес, он устремился на кабана, кабан же, которого держали два дога, не мог увернуться от удара. Но, увидав сверкающую рогатину, зверь сделал движение в сторону, и рогатина попала ему не в грудь, а скользнула по лопатке, ударилась о камень, к которому прислонился задом зверь, и затупилась.
– Тысяча чертей! Промазал! – крикнул король. – Рогатину! Рогатину!
Осадив коня, как это делали рыцари на ристалище, он отшвырнул уже негодную рогатину.
Один из охотников хотел было подать ему другую.
Но в это самое мгновение кабан, как бы предвидя грозившую ему беду, рванулся, вырвал из зубов молосских догов свои растерзанные уши и с налившимися кровью глазами, ощетинившийся, страшный, шумно выпуская воздух, как кузнечный мех, опустил голову и бросился на лошадь короля.
Карл был охотник очень опытный, и он предвидел возможность нападения: он поднял коня на дыбы, но не рассчитал силы и слишком туго натянул поводья; конь от чересчур затянутых удил, а может быть, и от испуга, запрокинулся. У всех зрителей вырвался крик ужаса; конь упал и придавил королю ногу.
– Государь! Отдайте повод! – крикнул Генрих. Король бросил поводья, левой рукой ухватился за седло, а правой старался вытащить охотничий нож, однако нож, придавленный тяжестью короля, не желал вылезать из ножен.
– Кабан! Кабан! – кричал король. – Ко мне, Алан-сон! Ко мне!
Между тем конь, предоставленный сам себе, словно поняв, что хозяин в опасности, напряг мускулы и уже поднялся на три ноги, но тут Генрих увидел, как герцог Франсуа, услыхав призыв своего брата, страшно побледнел и приложил аркебузу к плечу, но пуля ударила не в кабана, который был в двух шагах от короля, а раздробила колено коню, и он ткнулся мордой в землю. В ту же минуту кабан одним ударом клыка распорол сапог Карла.
– О-о! – побелевшими губами прошептал герцог Алансонский. – Видно, королем французским будет герцог Анжуйский, а королем польским – я.
В самом деле, кабан уже добрался до ляжки Карла, как вдруг король почувствовал, что кто-то поднял его руку, затем у него перед глазами сверкнул клинок и вонзился под лопатку зверю, и чья-то рука в железной перчатке оттолкнула кабанье рыло, уже проникшее под платье короля.
Карл, успевший высвободить ногу, пока поднимался его конь, с трудом встал и, увидев, что он весь в крови, побледнел как мертвец.
– Государь! – все еще стоя на коленях и придерживая пораженного в сердце кабана, сказал Генрих. – Это пустяки! Вы не ранены, ваше величество, – я отвел клык.
Он встал, оставив нож в туше зверя, и кабан упал, истекая кровью, хлынувшей не из раны, а из горла.
Карл IX, стоя посреди задыхавшейся от волнения толпы, ошеломленный криками ужаса, способными поколебать мужество в самом отважном человеке, готов был упасть тут же, рядом с издыхавшим кабаном. Но он тут же взял себя в руки и, повернувшись к Генриху Наваррскому, пожал ему руку и посмотрел на него глазами, в которых блеснуло искреннее чувство, вспыхнувшее в сердце короля впервые за все двадцать четыре года его жизни.
– Спасибо, Анрио! – сказал он.
– Бедный брат! – подойдя к Карлу, воскликнул герцог Алансонский.
– А-а! Это ты, Алансон! – сказал король. – Ну, знаменитый стрелок, где твоя пуля?
– Наверное, расплющилась о шкуру кабана, – отвечал герцог.
– Ах, Боже мой! – воскликнул Генрих, прекрасно разыгрывая изумление. – Видите ли, Франсуа, ваша пуля раздробила ногу коню его величества. Как странно!
– Гм! Это правда? – спросил король.
– Очень может быть, – уныло ответил герцог, – ведь у меня так сильно дрожали руки!
– Как бы то ни было, для такого искусного стрелка, Франсуа, выстрел небывалый! – нахмурив брови, сказал Карл. – Еще раз спасибо, Анрио! Господа, – продолжал он, обращаясь ко всем присутствовавшим, – мы возвращаемся в Париж, с меня довольно.
Маргарита подъехала поздравить Генриха.
– Да, да. Марго, – сказал Карл, – похвали его от чистого сердца! Если бы не он, французского короля звали бы теперь Генрих Третий.
– Увы, сударыня, – сказал ей Беарнец, – герцог Анжуйский и без того мой враг, а теперь возненавидит меня еще больше. Но как быть? Каждый делает, что может, – спросите хоть герцога Алансонского.
Он нагнулся, вытащил из туши кабана охотничий нож и раза три всадил его в землю, чтобы счистить кровь.
Глава 3
БРАТСТВО
Спасая жизнь Карлу, Генрих сделал больше, чем спас жизнь человеку: он предотвратил смену государей в трех королевствах.
В самом деле: если бы Карл IX погиб, королем французским стал бы герцог Анжуйский, а королем польским, по всей вероятности, – герцог Алансонский. Что же касается Наварры, то, так как герцог Анжуйский был любовником принцессы Конде, наваррская корона, вероятно, заплатила бы мужу за покладистость жены.
Таким образом, из всей этой великой перетасовки не могло выйти ничего хорошего для Генриха Наваррского. Он получал другого господина – только и всего. Но вместо Карла IX, относившегося к нему сносно, Генрих представлял себе на французском престоле герцога Анжуйского, умом и сердцем двойника своей матери Екатерины, который поклялся уничтожить Генриха и который сдержал бы свою клятву.
В то мгновение, когда кабан набросился на Карла IX, все эти мысли разом мелькнули в голове Генриха, и мы видели последствия быстрого, как молния, вывода, который он сделал: вывода, что жизнь Карла IX неотделима от его жизни.
Карл IX спасся благодаря преданности Генриха, подлинный источник которой остался ему неизвестен.
Но Маргарита поняла все и была восхищена неожиданной для нее смелостью Генриха, блиставшей, подобно молнии, только в грозу.
Однако царствование герцога Анжуйского было, к сожалению, еще не все – надо было самому стать королем. Надо было бороться за Наварру с герцогом Алансонским и принцем Конде, а самое главное – надо было покинуть этот двор, где приходилось ходить между двумя пропастями, но уехать под прикрытием принца крови.
На обратном пути в Париж Генрих серьезно обдумал положение, и, когда он входил в Лувр, план его уже созрел.
Не снимая сапог, как был – в пыли и крови, он прошел прямо к герцогу Алансонскому; герцог в сильном возбуждении большими шагами ходил по комнате.
При виде Генриха герцог сделал нетерпеливое движение.
– Да, – беря его за обе руки, сказал Генрих, – да, брат мой, я понимаю вас: вы сердитесь на меня за то, что я первый обратил внимание короля на пулю, попавшую в ногу его коня, а не в кабана, как того хотели вы. Что делать! Я не мог сдержать изумления. Но все равно, король и без меня заметил бы, что вы промахнулись.
