При виде Генриха герцог сделал нетерпеливое движение.
– Да, – беря его за обе руки, сказал Генрих, – да, брат мой, я понимаю вас: вы сердитесь на меня за то, что я первый обратил внимание короля на пулю, попавшую в ногу его коня, а не в кабана, как того хотели вы. Что делать! Я не мог сдержать изумления. Но все равно, король и без меня заметил бы, что вы промахнулись.
– Конечно, конечно, – пробормотал герцог Алансонский. – Но все же ничему иному, кроме злого умысла, я не могу приписать ваш, в сущности говоря, донос, который, как вы видели, вызвал у моего брата Карла, по меньшей мере, сомнения в искренности моих намерений и омрачил наши отношения.
– Мы сейчас к этому вернемся, – сказал Генрих. – Что же касается моих добрых или злых намерений по отношению к вам, то я для того и пришел сюда, чтобы вы сами могли судить о них.
– Хорошо! – с обычной своей сдержанностью ответил герцог Алансонский. – Говорите, Генрих, я вас слушаю.
– Когда я скажу вам все, Франсуа, вы увидите, каковы мои намерения: я пришел, чтобы сделать вам признание, совершенно откровенное и очень неосторожное, после которого вы можете погубить меня одним словом.
– Что такое? – начиная тревожиться, спросил Франсуа.
– Я долго колебался, – продолжал Генрих, – прежде нежели сказать вам, что привело меня сюда, особенно после того как вы сегодня не захотели меня слушать.
– Ей-Богу, я не понимаю, что вы хотите сказать, Генрих, – бледнея, отвечал герцог.
– Мне слишком дороги ваши интересы, брат мой, и я не могу не сообщить вам, что гугеноты предприняли кое-какие шаги.
– Шаги? – переспросил герцог Алансонский. – Что же это за шаги?
– Один из гугенотов, а именно господин де Муи де Сен-Фаль, сын храброго де Муи, убитого Морвелем, – да вы его знаете...
– Знаю.
– Так вот он, рискуя жизнью, явился сюда нарочно с целью доказать мне, что я в плену.
– Ах, вот как! И что же вы ему ответили?
– Брат мой, вам известно, что я нежно люблю Карла, который спас мне жизнь, и что королева-мать заменила мне мою родную мать. Вот почему я отказался от всех его предложений.
– А что он вам предлагал?
– Гугеноты хотят восстановить наваррский престол, а так как по наследству престол принадлежит мне, они его мне и предложили.
– Так! Значит, де Муи вместо согласия получил отказ?
– По всей форме... и даже в письменном виде. Но с тех пор... – продолжал Генрих.
– Вы раскаялись, брат мой? – перебил его герцог Алансонский.
– Нет, я только заметил, что де Муи, недовольный мною, устремил свои взоры на кого-то другого.
– Куда же? – спросил встревоженный Франсуа.
– Не знаю. Быть может, на принца Конде.
– Да, это похоже на правду, – ответил герцог.
– Впрочем, – заметил Генрих, – я имею возможность совершенно точно узнать, кого он прочит в вожди. Франсуа побледнел как мертвец.
– Но, – продолжал Генрих, – гугеноты не единодушны, и де Муи, при всей его храбрости и честности, все же представляет только часть партии. Другая же часть, пренебрегать которой нельзя, не утратила надежды возвести на трон Генриха Наваррского, который сперва заколебался, но потом мог и передумать.
– Вы так полагаете?
– Я каждый день получаю тому доказательства. Вы заметили, из кого состоял отряд, что присоединился к нам на охоте?
– Да, из обращенных дворян-гугенотов.
– Вы узнали их вождя, который подал мне знак?
– Да, это был виконт де Тюренн.
– Вы поняли, чего они от меня хотели?
– Да, они предлагали вам бежать.
– Как видите, – сказал Генрих взволнованному Франсуа, – существует другая партия, которая хочет отнюдь не того, чего хочет де Муи.
– Другая партия?
– Да, и, повторяю, очень сильная. Таким образом, чтобы успех был обеспечен, надо объединить эти две партии – Тюренна и де Муи. Заговор ширится, войска размещены и ждут только сигнала. И это-то крайне напряженное положение требует, чтобы я немедленно нашел выход, и у меня созрели два решения, но я никак не могу остановиться ни на одном из них. Эти два решения я и хочу вынести на ваш дружеский суд.
– Скажите лучше – на братский.
– Да, на братский, – подтвердил Генрих.
– Говорите, я слушаю.
– Прежде всего, дорогой Франсуа, я должен описать вам мое душевное состояние. Никаких желаний, никакого честолюбия, никаких способностей у меня нет – я простой деревенский дворянин, бедный, чувствительный и робкий; деятельность заговорщика, – представляется мне, – обильна такими неприятностями, которые не вознаграждаются даже твердой надеждой на корону.
– Нет, брат мой, – отвечал Франсуа, – вы заблуждаетесь: печально положение принца, все благосостояние которого ограничено межевым камнем на отцовском поле и которому все почести воздает только его слуга! Я не верю вам!
– И, однако, я говорю правду, брат мой, – настаивал Генрих, – и если бы я поверил, что у меня есть настоящий друг, я отказался бы в его пользу от власти, которую хочет мне предложить заинтересованная во мне партия; но, – прибавил он со вздохом, – такого друга у меня нет.
– Так ли? Право же, вы ошибаетесь.
– Да нет же! – сказал Генрих. – Кроме вас, брат мой, я не знаю никого, кто был бы ко мне привязан, и, чтобы в чудовищных междоусобицах не возникла мертворожденная попытка выдвинуть на свет Божий кого-нибудь... недостойного... я предпочитаю предупредить моего брата-короля о том, что происходит. Я никого не назову, не скажу, где и когда, но я предотвращу катастрофу.
– Великий Боже! – воскликнул герцог Алансонский, не в силах сдержать свой ужас. – Что вы говорите!.. Как! Вы, единственная надежда партии после смерти адмирала! Вы, гугенот, правда обращенный, но плохо обращенный, – по крайней мере, так о вас думают, – вы занесете нож над своими собратьями! Генрих, Генрих! Неужели вы не понимаете, что вы устроите вторую Варфоломеевскую ночь всем гугенотам королевства? Неужели вы не знаете, что Екатерина только и ждет случая, чтобы истребить всех, кто уцелел?
Дрожащий герцог с красными и белыми пятнами на лице стиснул руку Генриха, умоляя его отказаться от этого решения, которое губило его самого.
– Вот оно что! – с самым невинным видом сказал Генрих. – Так вы думаете, Франсуа, что это повлечет за собой столько несчастий? А мне кажется, что, заручившись словом короля, я спасу этих неблагоразумных людей.
– Слово короля Карла Девятого? Генрих! Да разве он не дал слово адмиралу? Разве он не дал его Телиньи? Да не дал ли он слово и вам самому? Говорю вам, Генрих: поступив так, вы погубите всех – не только гугенотов, но и всех, кто был с ними в косвенных или прямых сношениях.
Генрих с минуту как будто размышлял.
