его показалась желтоватая пена. — Атаковать... Атаковать гнездо большевиков! Капитан Стремковский, Дом Свободы на твоей ответственности!
— Слушаюсь, — щелкнул каблуками юнец, на золотушном лице его, однако, не отразилось особого восторга.
...Глубокой ночью примчался Стремковский. Дико вращая осатанелыми глазами, доложил, ликуя:
— Приказ выполнен! Дом Свободы нами захвачен. У большевиков кончились боеприпасы.
— Так они отошли?
— Мы их принудили, господин...
— Заячьи души! — в сердцах воскликнул главарь мятежников. — Они сами отошли. Понимаешь?.. Сами. Сколько пленных?
— Одного захватили. Тяжелого. Прежде чем дух испустить, сказал: «Амба вам, гады!»
— Но-но! — вскинулся Осипов на дураковатого адъютанта. — Без большевистской пропаганды. Что еще нового?
— В Главных железнодорожных мастерских шумиха большая. Держат, сволочи, оборону. Ни Агапов на них управу найти не может, ни Попов, ни даже сам Колузаев.
— Так, значит, Колузаев в мастерских?
— Так точно. От него посыльный пришел. Вам записка...
— Идиот! — заорал Осипов. — О всяких пустяках треплешься, а о записке — в последнюю очередь. Ну-ка...
Осипов пробежал глазами записку. Колузаев писал дипломатично. Предлагал прекратить кровопролитие, сообщал о том, что утром в мастерских будет решаться вопрос о мерах против мятежников. И добавлял: «Надо бы все обсудить спокойно». Последняя фраза обнадеживала. Осипов понимал, что опередил Колузаева. Тот сейчас злобствует, колеблется, выжидает. Если военное счастье склонит чашу весов на сторону его, Осипова, Колузаев переметнется к нему. Без особой охоты, но все же переметнется. Ведь если бы он сейчас ударил половиной своего полка, прибывшего с ним с Закаспийского фронта, было бы худо. А Колузаев воздерживается. Толковый мужик. Он что-то задумал. Не случайно написал о необходимости «все обсудить спокойно».
Через полчаса явился солдат, посланный Осиповым к коменданту крепости Белову с запиской. Под глазом здоровенный синяк. Оглушительным басом проревел:
— Так что, господин полковник, записку вашу у меня забрали, по морде мне выдали и сказали на прощанье: «Комендант Белов так приказал».
— Пшел вон, дурак! — взъярился Осипов, чувствуя, как у него засосало под ложечкой — уныло, болезненно.
«Парламентер» мигом исчез.
Главарь мятежа вдруг почувствовал неимоверную усталость. На него вроде бы навалили огромный камень, придавливающий его к земле. Задрожали в коленях ноги, по лицу потек пот. И какое-то безразличие им овладело. Захотелось лечь, махнуть на все рукой и заснуть.
Он неверными шагами добрался до солдатской койки, поставленной для «диктатора» в кабинете. Забрался под колючее серое одеяло. Но мучительная дрожь, охватившая его, потрясавшая его, усилилась.
— Кто в охране? — спросил Осипов адъютанта, стуча зубами.
— Комендантский взвод, — отвечал Ботт, с удивлением и страхом глядя на своего «командующего».
— Я немного отдохну, Женька. Если что важное, — буди.
Он смежил глаза, но сон не шел. И вновь появились Фоменко, Лугин, Финкельштейн, Вотинцев, Шумилов... Они не обращали внимания на своего убийцу. В изорванном обмундировании, окровавленные, с зияющими ранами, они о чем-то переговаривались, улыбаясь, посмеиваясь, вроде и не были они мертвыми. Кто-то из них задумчиво произнес: «Нет, как хотите, а все же труп Кости Осипова не надо выбрасывать в степь на растерзание шакалам. Он хоть и Иуда, предатель, а все же... Надо предать его труп земле».
«Диктатор» понимал, что это всего сон, ночной кошмар, но его все же искорежила судорога ужаса. Он хотел проснуться — и не мог. И тут вдруг появился член ТуркЦИКа Евдоким Прохорович Дубицкий, ладный крепкий человек с иконописным лицом и лихими кавалерийскими усами. Весь залит кровью. Он глядел на Осипова с сожалением, с отвращением, как глядят люди на раздавленного таракана. И тихо сказал: «Дурак ты, Костя! Разве ты не понимаешь, что большевики бессмертны?»
Дубицкий протянул окровавленную руку, схватил мятежника за плечо, словно тисками сжал...
— А-а-а-а!.. — возопил предатель — и проснулся. Его деликатно потряхивал Ботт за плечо, приговаривая:
— Проснитесь, господин командующий... Только что Дубицкого на кучу уложили. Схвачен полчаса назад. Пытался прорваться в железнодорожные мастерские.
В ушах Осипова стоял странный рев.
— А?.. Что?.. — Осипов вскочил с койки. Рев в ушах не проходил. — Что это... Гудит?
— Заводские гудки, господин диктатор, — пояснил адъютант. — Вот уже минут десять рев стоит. Главные железнодорожные мастерские... Тревогу подняла «Рабочая крепость».
— Рабочая крепость? — поразился Осипов.
— Так мастеровщина называет Главные железнодорожные мастерские. Там накапливается множество народу. Удар по нас готовят.
Осипов схватил графин с водой, вылил на голову. Утерся рукавом.
— Ну это мы еще посмотрим. Слушай меня внимательно, Женька...
Цируль и Аракелов с отрядом под давлением превосходящего противника с упорными боями отходили к уголовному розыску. Фриц Янович страшился одного: вдруг кто-то дрогнет, бросится бежать!.. Это гибель отряда. Но и натиск мятежников сдерживать все труднее и труднее. Одних уголовников около пятисот! А тут еще рота мятежного Второго полка, кадеты, гимназисты!
Никто, однако, в отряде Цируля не поддавался панике. Отстреливались расчетливо, сажая цель на мушку. Возле Мельниковской улицы заняли оборону.
Тем временем на Шахризябской разыгралось другое кровопролитное сражение. Работники уголовного розыска, как и приказал Цируль, заняли оборону... Ночью со стороны Воронцовской показался конный отряд. В руках всадников поблескивали клинки, карабины. Залегшие за решетчатой, чугунной оградой розыскники взяли отряд на прицел. Прозвучала команда Пригодинского:
— Огонь по мятежникам!..
Огневой удар был нанесен с близкого расстояния. При лунном свете отчетливо было видно, как на снег свалилась дюжина всадников. И тут же — истерический крик:
— Что вы наделали, сволочи?! Свои! Я Маслов, начальник конвойной команды!
У Пригодинского похолодело внутри. Своих положил!..
Оцепенели и остальные защитники угрозыска. В то же время конники соскочили с лошадей, навалились на железные ворота, сбили замки, ворвались во двор, перебили часовых, распахнули КПЗ[23]. Но тут заработали два пулемета, зачастили винтовки защитников здания, открыли огонь и стрелки из 1-го отделения охраны. Двор был блокирован огнем. Часть выпущенных уголовников и мятежников тут же полегла под пулями. Остальные бросились в помещение, залегли во дворе, за укрытиями.
...Маслов, оказавшись с бандой в ловушке, решился на отчаянный шаг. С двумя наганами в руках ворвался он в дежурную комнату. У телефона находился дежурный агент Зернов, молодой человек с добрыми голубыми глазами. Из-за этих глаз его даже не хотели брать в розыск. Уж больно сентиментальны. Зернов не обиделся. Взял печную кочергу, намотал ее на кулак и направился к выходу. Мандатная комиссия расхохоталась и остановила парня.
И вот к этому-то нежноглазому молодому человеку подскочил Маслов и, тыча ему
