«документ»: главнокомандующий Осипов, полковник Руднев, Тишковский!
Зинкин подошел из-за спины комбата, вырвал из его рук листок. Языков опешил. Побагровел, спросил хрипло:
— Что это значит? Кто вы такой?
— Я послан к вам, товарищи, — обратился Зинкин к красноармейцам, — рабочими Главных железнодорожных мастерских. Я тоже рабочий, Зинкин моя фамилия. Возможно, кое-кто из вас меня знает.
Красноармейцы одобрительно зашумели.
— Товарищи! — продолжал Михаил Максимович. — Вам сейчас зачитали контрреволюционную листовку. Не поддавайтесь на провокацию...
Вмешался Языков.
— Немедленно покиньте территорию воинской части, господин мазутный комиссар... Арестовать лазутчика!
Но никто не кинулся выполнять приказ комбата. В шеренгах зароптали:
— Чего обижать человека?
— Пусть говорит!
— Знаем Зинкина. Наш человек. Рабочий человек!..
Языков стушевался, попятился, озираясь, однако за ним теперь зорко следили, чтобы не задал стрекача.
— Осипов — гнусный предатель и убийца, расстрелял народных комиссаров, пытается захватить власть и установить свирепую диктатуру!.. Хотите вы нового тирана-царя, только не в короне, а в кепке, а?.. Я вас, товарищи, спрашиваю?..
Шеренги батальона смешались, красноармейцы окружили Зинкина. Возник митинг. Зинкин подробно обрисовал сложившееся положение. Возмущенные красноармейцы тут же арестовали комбата. Батальон выступил на подавление мятежа.
В крепость сумел пробиться Насредин Бабаджанов со своим конным дивизионом и партией пленных юнкеров и кадетов, входивших в «двадцатки». У Жандармской слободки он решительно атаковал офицерский отряд, шедший на помощь мятежникам, пытавшимся захватить вокзал, смял его, рассеял. Он же сообщил Белову о том, что готовится удар по осиповцам и что надо ждать указаний Временного военно-революционного Совета — удар необходимо нанести одновременно. Затем в крепость пробрались работницы мастерских — Смотрова и Троицкая. Отважные женщины чудом проскочили через кордоны мятежников, доставив письменный приказ Временного военно-революционного Совета, которым крепость переходила в его непосредственное подчинение.
Иная атмосфера воцарилась на Пушкинской улице, захваченной мятежниками. С раннего утра 19 января толпы «бывших» заполнили улицу. Разряженные дамы, франтоватые коммерсанты, отставные военные старички — при погонах и орденах. Знакомые и незнакомые раскланивались друг с другом, обнимались. Чуть ли не на каждом углу читали обращение «Временного комитета». Кричали «Ура!», «Виват!», поносили последними словами большевиков. Сплетни, небылицы переплетались с реальными событиями минувшей ночи.
Примчался на рысаках престарелый полковник в отставке Крылов, сын которого скрывался во Втором полку под видом красноармейца и теперь активно участвовал в мятеже. Дряхлый, замшелый старикашка остановил кучера возле аптеки Каплана, стал размахивать сухонькими кулачками, сзывая аудиторию. Тут же вокруг его щегольских саней собралась толпа.
— Христолюбивое воинство! — заорал старикан в жестяной рупор, любезно кем-то предоставленный. — Христолюбивое воинство! — повторил он, хотя толпа состояла главным образом из барынь, барышень, статских коммерсантов, чиновников и отставных военных, давным-давно выключенных с военной службы по причине почтенного возраста. — Верьте мне, господа, в следующее воскресенье всё нам вернут: земли, заводы, банки, магазины!.. Конец пришел проклятым комиссарам. Нехристи!.. Сам видел, как их ночью вели к Салару... Топить, как котят!.. Ура Осипову! — он истово перекрестился и затянул дребезжащим тенором: «Боже, царя храни! Сильный, державный, царь православный...»
Толпа «бывших» подхватила гимн.
Ликованию врагов пролетарской революции не было предела.
Временный военно-революционный Совет под давлением большевиков и рабочих принял план подавления мятежа. Но и тут эсеры сделали попытку оттянуть развитие событий. Они предложили направить Осипову ультиматум.
— Кого послать с ультиматумом к бешеному псу? — задал дельный вопрос Манжара. — Коли левэсы внесли предложение, пусть они делегируют своего человека. Если предатель расстрелял комиссаров, то и с парламентером ему ничего не стоит расправиться.
Наступило тягостное молчание.
— А каким образом Колузаев записки Осипову переправлял? — поинтересовался кто-то из левэсов.
— Я лично, — объяснил вновь испеченный командующий войсками, — отдавал порученцу, а тот с белым флагом шел к ближайшему узлу обороны мятежников. А там они уже сами...
— Нет, сейчас так нельзя, — возразил левый эсер Панасюк, виляя хитрющими своими глазками. — Вы и ответов поэтому не получали. Может, ваши записки и не передавали вовсе?.. Надо... — хитрец Панасюк вдруг хлопнул себя по лбу пухлой ладошкой. — Ба!.. Эврика!.. Михаил Максимович Зинкин — прирожденный парламентер. Он так лихо сагитировал Четвертый запасный батальон! Ему и карты в руки.
Все посмотрели на Зинкина. Михаил Максимович встал, одернул пиджачок, сказал просто:
— А что там... Я готов.
...Первый кордон мятежников встретился Зинкину на углу Куйлюкской и Гоголевской. Офицер с погонами подполковника, завидев человека с белым флагом в руке, подскакал, горяча коня, спросил угрожающе:
— Кто таков?.. Сдаваться, что ли, идешь?
— Парламентер. Пакет Осипову.
— Не просто Осипову, — оборвал его подполковник, багровея, — а господину главнокомандующему и диктатору. Учи вас, хамов, учи... Все без толку.
— Я не обращаю внимания на оскорбления, — тихо ответил Михаил Максимович. — А вообще-то тот, кто оскорбляет, прежде всего унижает самого себя.
Подполковник злобно сверкнул глазами, но ничего не ответил. Помолчав, распорядился:
— Пропустить!
У сквера Зинкин заметил шесть трехдюймовых орудий, обращенных стволами в сторону крепости. Нарядные дамы в меховых шубках, весело щебеча, угощали орудийную прислугу бисквитами. В центре сквера шло богослужение. Возле зданий мужской и женской гимназий, превращенных в перевязочные пункты, суета. После ночных боев они были переполнены, а раненых все еще притаскивали и притаскивали.
На углу Духовской и Стрелковой, неподалеку от казарм Второго полка, Зинкину преградил дорогу усиленный конный взвод с двумя пулеметами. Полупьяный офицер, в форме есаула Оренбургского казачьего войска навел на Михаила Максимовича маузер.
— Стой! Куда? Кто таков?!
Зинкин объяснил. Есаул хмыкнул, лихо разгладил пистолетным стволом пышные усы. Приказал:
— Пропустить шельмеца. Сейчас с него там, в полку, шкуру сдерут и на барабан натянут!.. Ха-ха.
Вдоль Стрелковой, у полковых казарм, народу было не меньше, чем в сквере. Тут и фланирующие статские, и много золотопогонников. В толпе сновал длинногривый поп с дымящимся кадилом.
Зинкин миновал главные ворота, и тут же его окружили мятежники. Посыпались угрозы, оскорбления, уже потянулись к нему руки со скрюченными пальцами-когтями. Кто-то надрывно орал:
— Хватай большевистскую сволочь!.. Это Зинкин. Он еще в октябре семнадцатого... В расход его! На кучу!..
Конечно же, в душе Михаила Максимовича не царило безмятежное спокойствие. Страшно ему стало. Однако он и виду не подавал, что страшится расправы. Ни в коем случае нельзя показать, что боязно. Мятежная свора подобна своре борзых. Стоит побежать, позвать на помощь, и они мгновенно тебя растерзают.
Зинкин высоко над головой поднял белый флаг.
— Я парламентер. Иду к
