Бугаев так тяжело вздохнул, явно не желая, чтобы его родители посещали школу, что я вдруг сказала:
— Мне кажется, мальчику было очень тяжело, вот и не удержал.
— Что? — удивилась учительница.
— Я заметила, что когда он мимо нас проходил, у него руки дрожали. И видно было, что идти тяжеловато, — сказала я и добавила негромко. — И вообще, вдруг родители возмутятся, что детей заставляют таскать тяжести?
— Они же сами вызывались!
— Ну, родителям-то они могут и другое сказать, — вздохнула я и понизила голос, изображая кого-то из гневных родителей — "Из-за вас мой ребенок едва не стал преступником!". Да, наверное, мальчик и сам испугался, — я посмотрела на Бугаева, который вопреки значению своей фамилии бугаем не был или еще только обещался им вырасти — обычный среднего роста и телосложения парень с широкой физиономией оптимиста и весельчака.
— Они и так постоянно другое говорят, факты переиначивают и жертв из себя строят, — покачала головой Тамара Георгиевна, явно взвешивая факты "за" и "против". — Есть родители понимающие, а есть… Ох ладно, Бугаев, не нужно родителей. Но о твоем поведении сообщу классному руководителю. И уберешь это сам, — она кивнула на распавшийся на части бюст. Бугаев радостно затряс головой, понимая, что уборка убережет его от посещения урока, и побежал за всем необходимым для уборки, бросив на меня благодарный взгляд. Яр заметил его и тихо фыркнул.
Тамара Георгиевна, еще раз удостоверившись, что со мной и Ярославом все в порядке, тоже ушла, напоследок стряхнув с плеча Зарецкого невидимую пылинку. Кажется, она была очень восхищена его поступком.
— Иди на урок, милый, — сказала она. — А если спросят, почему опоздал, скажи, что все вопросы ко мне. Ты настоящий герой, спас свою учительницу.
— Да что вы, — совершенно искренне улыбнулся парень. — Какой я герой. Просто сделал то, что любой бы сделал. Главное, Анастасия Владимировна не пострадала.
— Не зря тебя сделали президентом школы, — чуть не пустила слезу женщина. — Проводи учительницу до дверей и иди в класс.
Как только она скрылась из виду, Енот тут же перестал быть милым. Провожать он меня явно не собирался и тут же набросился со словесной атакой, как ненормальный.
— Короче, теперь ты мне должна, Анастасия Гладиолусовна, — вновь "забыл" он мое отчество.
— И что я должна? — спросила я устало. Вроде бы я чувствовала себя хорошо, и страх прошел, но в душе осталось какое-то неясное волнение, горячим солнцем припекающее мне левую сторону груди. Я до сих пор чувствовала аромат темной снежной декабрьской ночи, хотя сейчас был день, и за окном не пролетела ни одна снежинка.
— Немногое, — заявил Зарецкий с довольной миной. — Я реально тебя спас, так что ты должна отработать.
— И я реально тебе благодарна, — сказала я.
— Это хорошо. Я люблю благодарных людей. Короче, Настенька, — вдруг назвал он меня уменьшительным именем, и я аж вздрогнула, — ты скажешь моему другу Вану, что это ты все подстроила. Поняла?
— Что подстроила? — вздохнула я, чувствуя себя какой-то разбитой. Что вообще такое происходит?
Яр закрыл глаза, вздохнул и открыл их, делая вид, что негодует. А, может быть, правда, негодовал. По крайней мере, когда он захлопнул свои зеленые зеньки, ресницы у него дрожали.
— Я, конечно, подозревал, что ты не знаешь, что ты — тупая и не ведаешь, что такое благодарность, но не настолько же. Короче, — он сдвинул брови. — Ты. Запоминай. Идешь к Вану. И говоришь ему правду.
— Какую правду?
— Такую. Говоришь, как все было.
— И как все было? — решила узнать я.
— Не строй из себя дуру! — рявкнул Яр. — Тебе это, конечно, идет, но надо знать меру. Знаешь, классно, когда от тебя пахнет духами, но ужасно, когда ты вылила на себя весь флакон.
Я криво улыбнулась.
— Так что ты хочешь?
— Немногого. Ты рассказываешь моему другу, что в субботу в клубе это ты прислала цветы и ту тупую записку про Женю. Чтобы отомстить мне за произошедшее на улице.
— Ты о чем?
— А ты будто не знаешь! — презрительно хмыкнул он.
— Так. Что мне еще рассказать? — гнев медленно начал подниматься у меня из самых глубин души. Но быстро застыл на слабом уровне, потому что за спиной Яра я вдруг увидела сына Инессы Дейберт, который неслышно приблизился к нам, сложив руки на груди. На его загорелом взрослом лице играли желваки — он отлично слышал наш разговор. Мы встретились с ним взглядом, и я заметила в его карих глазах жесткое выражение, которое с трудом прикрывало обиду и, кажется, страх.
— Можешь рассказать, какая ты идиотка, но Вану все равно, — не почувствовал ничего подозрительного Зарецкий. — Главное, скажи ему, что записка — твоих рук дело, а я тут не причем. Поняла?
Не успела я и рта открыть, чтобы посоветовать своему спасителю заткнуться и обернуться, как Иван Дейберт опередил меня.
— Она, думаю, поняла. А я — не очень. Ты что творишь, Яр?
Голос у него был спокойным, довольно глубоким, но очень недобрым. Парень явно подумал, что друг заставляет меня врать, чтобы выгородить себя в чем-то. Я, впрочем, тоже так думала, хотя у меня было подозрение, что Адольф Енотыч страшно тупит.
Выражение лица у Зарецкого поменялось в секунду: из довольного и высокомерного в печальное и встревоженное. Приглядевшись, я поняла, что спутала печаль с болью.
Ярослав повернулся к другу и одарил его голливудской улыбкой.
— О, здорово! Ты что тут делаешь?
— Здоровались уже. Тебя искал — Антоновна велела, — назвал не слишком вежливо Ван какую-то учительницу. — У нас контрольная сейчас.
— А что не позвонил? — улыбка мигом забывшего обо мне Зарецкого до сих пор была широкая, но какая-то болезненная.
— У тебя, как всегда, отключен звук, — отрывисто сообщил Дейберт. — Давай, говори, — вдруг обратился он ко мне на фривольное "ты", забыв о субординации.
— Что говорить? — уже устала я. Что за детский сад тут они развели?
— То, что он тебе велел сказать.
— А тебе не кажется, что "тыкать" в учителя ты не можешь? — спросила я.
Ван пожал мощными плечами.
— Извините. — Он поднял на меня тяжелый взгляд темных глаз. — Говорите, что он велел вам мне сказать.
— Ван! — возмущенно воскликнул Ярослав, поняв, что тот подслушал часть разговора и думает теперь, что Зарецкий решил с моей помощью выгородить себя. — Это не то, что ты думаешь.
— Яр, я все знаю. Женя любит тебя, и она в субботу это ясно дала всем понять. Я давно подозревал, что ты ей нравишься, — голос у Вана был почти безжизненный, но кулаки у него на миг сжались — я заметила это.
