не так.
— Товарищи, крыло птицы, — разъяснил он, — это орган движения, а не орган совершения каких-либо действий. Значит, его следует считать ногой. Рука же — отличительная черта Человека, именно руками он творит все зло.
Птицы не поняли пространных рассуждений Снежка, но поверили ему, и все рядовые животные фермы принялись заучивать наизусть новое правило. Для них на торцовой стене амбара, над текстом Семи Заповедей, специально вывели еще более крупным шрифтом: ЧЕТЫРЕ НОГИ — ХОРОШО, ДВЕ НОГИ — ПЛОХО. Овцы, заучив это новое правило наизусть, просто сердцем восприняли его. Теперь, валяясь где-нибудь на лугу, они принимались вдруг хором блеять: «Четыре ноги — хорошо, две ноги — плохо! Четыре ноги — хорошо, две ноги — плохо!» — и делали это часами, ничуть не ощущая усталости.
Наполеон не проявил ни малейшего интереса ко всем этим комитетам Снежка. Он заявил, что обучение молодежи важнее, чем что-либо, что можно сделать для взрослых. Джесси и Колокольчик сразу после сенокоса ощенились, и у них родилось девять здоровых щенят. Наполеон, как только матери перестали кормить их своим молоком, забрал щенят, заявив, что берет на себя заботы по обучению и воспитанию. Он утащил их на чердак, куда можно было добраться лишь по лестнице из кладовой, и так заботился об их уединении, что остальные животные вскоре вообще позабыли о существовании щенков.
Прояснилось вскоре и загадочное исчезновение молока. Его ежедневно подмешивали в корм свиньям. То же произошло и с ранними яблоками-падалицей, которой вскоре была усыпана трава в саду. Животные полагали, что само собой их поделят поровну. Но поступил неожиданный приказ: всю падалицу собрать и доставить в кладовую для свиней. Кое-кто начал ворчать, но это не помогло. В этом вопросе свиньи оказались единодушны. Даже Снежок и Наполеон. А объяснить ситуацию поручили Крикуну.
— Товарищи! — прокричал он. — Надеюсь, вы не подумали, что мы, свиньи, сделали это из любви к себе и из желания, так сказать, привилегий. Нет, многие свиньи, прямо говоря, вообще терпеть не могут молока и яблок. Я, к примеру, не переношу их. И единственная цель, которую мы преследуем, забирая все это себе, — это сохранение нашего здоровья. Молоко и яблоки — это доказано Наукой, товарищи,— содержат компоненты, совершенно необходимые для хорошего самочувствия свиней. Мы ведь работники умственного труда. Все управление, вся организация жизни фермы лежат на нас, и только на нас. День и ночь мы печемся о вашем же благе. И если мы пьем это молоко и едим эти яблоки, то ради вас. А представьте, что произойдет, если мы, свиньи, не справимся со своими обязанностями! Вернется Джонс! Да, вернется Джонс! Неужели, товарищи, — убеждал Крикун, прыгая из стороны в сторону и помахивая хвостиком, — неужели среди вас есть такие, кто хотел бы, чтобы вернулся Джонс?
Разумеется, если животные и были в чем-то уверены, то в том, что возвращения Джонса они не хотят. И раз дело было представлено в таком свете, им сказать было нечего. В этом случае поддержание у свиней хорошего здоровья было и очевидным, и важным делом. Вот почему без лишних слов было решено: все молоко и падалицу (а позднее и весь урожай яблок, когда они созреют) надо сохранять лишь для свиней.
Глава IV
К концу лета едва ли не половина страны знала уже, что произошло на Скотном Дворе. День за днем Снежок и Наполеон отправляли во все концы стаи голубей, которым предписывалось вступать в контакт с животными соседних ферм, рассказывать им о Восстании и учить песне «Скоты Англии».
Почти все это время мистер Джонс просидел в пивной «Красный Лев» в Уиллингдоне, жалуясь всем, кто его слушал, на чудовищную несправедливость, свалившуюся на него, на то, как банда обнаглевших скотов выгнала его из усадьбы, принадлежащей ему. Соседи в принципе сочувствовали, но помогать особенно не торопились. В глубине души каждый прикидывал: нельзя ли из беды, постигшей Джонса, извлечь для себя какую выгоду? Обитателям Скотного Двора еще крупно повезло, что хозяева двух ближайших ферм вечно враждовали друг с другом. Одна из ферм, которая называлась Фоксвуд, представляла собой большое, заброшенное, в чем-то старомодное хозяйство, сильно заросшее лесом; все пастбища этой фермы были истощены, а изгороди — в плачевном состоянии. Владелец ее, мистер Пилкингтон, довольно беспечный джентльмен, бо́льшую часть времени посвящал охоте или рыбной ловле, в зависимости от времени года. Другая ферма была поменьше, и хозяйство здесь велось лучше. Она называлась Пинчфилд. Эта ферма принадлежала мистеру Фредерику, человеку упрямому и ловкому. Он бесконечно судился с соседями и, как рассказывали в округе, умел сорвать крупный куш. Словом, оба так ненавидели друг друга, что даже угроза собственным интересам вряд ли заставила бы их о чем-либо договориться.
Их обоих, конечно же, сильно напугало Восстание на ферме Джонса, и они опасались, как бы их скотина не узнала об этом слишком много. Поначалу они делали вид, что их смешит сама мысль о том, что животные могут управлять фермой. Две недели, утверждали они, и все будет кончено. Они распространяли слухи о том, что животные на Господском Дворе (фермеры упорно говорили «Господский Двор», они не желали даже слышать название «Скотный Двор») бесконечно дерутся друг с другом и одновременно умирают от голода. Но время шло, и, поскольку никто из обитателей Скотного Двора не сдох от голода, Фредерик и Пилкингтон, что называется, сменили пластинку и начали разглагольствовать о полном моральном разложении скотов. Уверяли всех, что на ферме животные поедают друг друга, пытают собратьев раскаленными подковами и бессовестно обобществили самок. Вот к чему приводят попытки восстать против природы, поучали Фредерик и Пилкингтон.
Однако этим рассказам верили отнюдь не до конца. Смутные, порой преувеличенные известия о чудесной ферме, где животные прогнали людей и взяли управление на себя, гуляли по стране и весь год вызывали в сельской местности волну неповиновения среди домашнего скота. Быки, славившиеся послушанием, вдруг становились дикими, овцы ломали загоны и поедали клевера, коровы опрокидывали подойники, а кони не только отказывались брать препятствия, но и сбрасывали наездников. Кроме того, повсюду разошлась не только мелодия, но даже и слова песни «Скоты Англии». Она распространялась от фермы к ферме с удивительной быстротой. Люди с трудом скрывали бешенство, сдерживали свою ярость, когда слышали эту песню, хотя и убеждали себя притворно, что слова ее просто смешны. Что возьмешь со скотов, говорили они, хотя и от них трудно ожидать такой откровенной ерунды. Впрочем, если удавалось
