Читаем без скачивания Жизнь Клима Самгина (Часть 2) - Максим Горький

Почти около дома его обогнал человек в черном пальто с металлическими пуговицами, в фуражке чиновника, надвинутой на глаза, - обогнал, оглянулся и, остановясь, спросил голосом Кутузова:

- Самгин? Здравствуйте. Я видел вас там, у этого быка, хотел подойти, а вы вдруг исчезли, - сдерживая голос, осматривая безлюдную улицу, говорил Кутузов. - Я ведь к вам, то есть не к вам, а к Сомовой...

- Ее арестовали, - сказал Самгин очень тихо, опасаясь, чтоб Кутузов не услыхал в его тоне чувства, которое ему не нужно слышать, - Самгин сам не звал, какое это чувство.

Кутузов круто остановился, толкнув его локтем и плечом.

- Чорт... Когда? Почему же вы там не сказали мне?

Сняв фуражку, он пошел очень быстро, спрашивая:

- Больна? Паскудная история! Н-да". Где же я ночую? Она писала, что приготовит мне ночлеги. Это - не у вас?

- Вероятно, - сказал Клим.

- А может быть, неудобно? Говорите прямо.

- Здесь, - сказал Самгин, прижимаясь к двери крыльца и нажав кнопку звонка.

- Кажется - чисто, - проворчал Кутузов, оглядываясь. - Меня зовут для ваших домашних - Егор Николаевич Пономарев, - не забудете? Документ у меня безукоризненный.

- Я думаю, жена узнает вас...

- Гм... узнает? - пробормотал Кутузов, раздеваясь в прихожей. - Ну, а монумент, который открыл нам дверь, не удивится столь позднему гостю?

- Привыкла, - сказал Самгин и поймал себя в желании намекнуть, что конспиративные дела не новость для него.

- Так - зацапали Любашу? - спросил Кутузов, войдя в столовую, оглядываясь. - Уже два раза не удалось мне встретиться с нею, то - я арестован, то - она1 Это - третий. Чорт знает, как глупо!

Самгину показалось, что он слышит в словах Кутузова нечто близкое унынию, и пожалел, что не видит лица, - Кутузов стоял, наклоня голову, разбирая папиросы в коробке, Самгин предложил ему закусить.

- С удовольствием, но - без прислуги, а? Там - подали чай, бутерброды, холодные котлеты, но я... поспешил уйти. Вечерок. - не из удачных.

- Кто это бритый? - спросил Клим.

- Бывший человек. Громкое имя, когда-то. Он назвал имя, ничего не сказавшее Климу. Пройдя в комнату жены, Клим увидал, что она торопливо одевается.

- Что случилось? Кто это? - тревожным шопотом спросила она. - Ах, помню, это певец, которым восхищалась Любаша. Хочет есть? Иди, я сейчас!

Но Самгин не спешил выйти в столовую и вышел вместе с нею.

- О, здравствуйте, русалка! Я узнал вас по глазам, - оживленно и ласково встретил Варвару Кутузов. - Помните, - мы танцевали на вечеринке у кривозубого купца, - как его?

Самгину оживление гостя показалось искусственным, но он подумал с досадой на себя, что видел Лютова сотню раз, а не заметил кривых зубов, а верно, зубы-то кривые! Через пять минут он с удивлением, но без удовольствия слушал, как Варвара деловито говорит:

- За нами, разумеется, следят, но завтра я вам укажу две совершенно чистых квартиры...

- Нет - серьезно? Недельки бы на две, а?

- Возможно.

Кутузов со вкусом ел сардины, сыр, пил красное вино и держался так свободно, как будто он не первый раз в этой комнате, а Варвара - давняя и приятная знакомая его.

"Она ведет себя, точно провинциалка пред столичной знаменитостью", подумал Самгин, чувствуя себя лишним и как бы взвешенным в воздухе. Но он хорошо видел, что Варвара ведет беседу бойко, даже задорно, выспрашивает Кутузова с ловкостью. Гость отвечал ей охотно.

- Ссылка? Это установлено для того, чтоб подумать, поучиться. Да, скучновато. Четыре тысячи семьсот обывателей, никому - и самим себе - не нужных, беспомощных людей; они отстали от больших городов лет на тридцать, на пятьдесят, и все, сплошь, заражены скептицизмом невежд. Со скуки чудят. Пьют. Зимними ночами в город заходят волки...

Анфимьевна, к неудовольствию Клима, внесла самовар, а Варвара, заваривая чай, спросила:

- Что же будут делать эти ненужные во время революции?

- Революция - не завтра, - ответил Кутузов, глядя на самовар с явным вожделением, вытирая бороду салфеткой. - До нее некоторые, наверное, превратятся в людей, способных на что-нибудь дельное, а большинство думать надо - будет пассивно или активно сопротивляться революции и на этом - погибнет.

- Просто у вас все, - сказала Варвара, как будто одобрительно, Самгин, нахмурясь, пробормотал:

- Ну, это не очень просто.

- А - как же? - спросил Кутузов, усмехаясь. - В революции, подразумеваю социальную, - логический закон исключенного третьего будет действовать беспощадно: да или нет.

Самгин хотел сказать "это - жестоко" и еще много хотел бы сказать, но Варвара допрашивала все жаднее и уже волнуясь почему-то. Кутузов, с наслаждением прихлебывая чай, говорил как-то излишне ласково:

- Какую же роль может играть религия, из которой практика жизни давно уже и совершенно вычеркнула, вытравила всякую мораль?

- Идеализм - основное свойство души человека, - наскакивала Варвара покраснев, блестя глазами, щурясь.

- Рабочему классу философский идеализм - враждебен; признать бытие каких-то тайных и непознаваемых сил вне себя, вне своей энергии рабочий не может и не должен. Для него достаточно социального идеализма, да и сей последний принимается не без оговорок.

Самгин соображал:

"У него каждая мысль - звено цепи, которой он прикован к своей вере. Да, - он сильный человек, но..."

Но - хотелось спорить с Кутузовым. Однако для спора, кроме желания спорить, необходима своя "система фраз", а кроме этого мешало еще нечто. Что?

Задумавшись, Самгин пропустил часть беседы мимо ушей. Варвара уже спрашивала:

- Вы - охотник?

- Пробовал, но - не увлекся. Перебил волку позвоночник, жалко стало зверюгу, отчаянно мучился. Пришлось добить, а это уж совсем скверно. Ходил стрелять тетеревей на току, но до того заинтересовался птичьим обрядом любви, что выстрелить опоздал. Да, признаюсь, и не хотелось. Это удивительная штука - токованье!

Климу становилось все более неловко и обидно молчать, а беседа жены с гостем принимала характер состязания уже не на словах: во взгляде Кутузова светилась мечтательная улыбочка, Самгин находил ее хитроватой, соблазняющей. Эта улыбка отражалась и в глазах Варвары, широко открытых, напряженно внимательных; вероятно, так смотрит женщина, взвешивая и решая что-то важное для нее. И, уступив своей досаде, Самгин сказал:

- Волков - жалко вам, а о людях вы рассуждаете весьма упрощенно и безжалостно.

Кутузов усмехнулся, подливая в стакан красное 'вино.

- А вы, индивидуалист, все еще бунтуете? - скучновато спросил он и вздохнул. - Что ж - люди? Они сами идиотски безжалостно устроились по отношению друг ко другу, за это им и придется жесточайше заплатить.

Он повторил знакомую Климу фразу:

- Патокой гуманизма невозможно подсластить ядовитую горечь действительности, да к тому же цинизм ее давно уничтожил все евангелия.

По лицу Кутузова было видно, что его одолевает усталость, он даже потянулся недопустимо при даме и так, что хрустнули сухожилия рук, закинутых за шею.

"Счастливая способность бездомного бродяги - везде чувствовать себя дома", - отметил Самгин.

Но внимание Варвары, видимо, возбуждало Кутузова, он снова заговорил оживленно:

- Издыхает буржуазное общество, загнило с головы. На Западе это понятно - работали много, истощились, а вот у нас декадансы как будто преждевременны. Декадент у нас толстенький, сытый, розовощекий и - не даровит. Верленов - не заметно.

Он задним выпил чай, охлажденный вином, вытер губы измятым платком.

Самгин продолжал думать о Кутузове недружелюбно, но уже поймал себя на том, что думает так по обязанности самозащиты, не внося в мысли свои ни злости, ни иронии, даже как бы насилуя что-то в себе.

- Лозунг командующих классов - назад, ко всяческим примитивам в литературе, в искусстве, всюду. Помните приглашение "назад к Фихте"? Но это вопль испуганного схоласта, механически воспринимающего всякие идеи и страхи, а конечно, позовут и дальше - к церкви, к чудесам, к чорту, все равно - куда, только бы дальше от разума истории, потому что он становится все более враждебен людям, эксплуатирующим чужой труд.

Варвара, спрятав глаза под ресницами, сказала:

- Да, очень заметно, что людей увлекает иррациональное, хотя, может быть, причина не та, которую указали вы...

- А - какая же? - лениво спросил Кутузов.

- Скучно быть умниками, - не сразу ответила Варвара и прибавила, вздохнув: - Людям хочется безумств... Кутузов пожал плечами.

- Что же можно выдумать безумнее действительности?

- Да, - громко сказал Самгин и почему-то смутился. - А не пора вам отдохнуть? - предложил он.

Через полчаса он сидел во тьме своей комнаты, глядя в зеркало, в полосу света, свет падал на стекло, проходя в щель неприкрытой двери, и показывал половину человека в ночном белье, он тоже сидел на диване, согнувшись, держал за шнурок ботинок и раскачивал его, точно решал - куда швырнуть? Кулаком правой руки он бесшумно бил по колену. Так сидел он минуту, две. Потом, опустив ботинок на пол, он взял со стула тужурку, разложил ее на коленях, вынул из кармана пачку бумаг, пересмотрел ее и, разорвав две из них на мелкие куски, зажал в кулак, оглянулся, прикусив губу так, что острая борода его встала торчком, а брови соединились в одну линию. Лицо у него незнакомо угрюмое. Открытый ворот рубахи обнажил очень белую, мускулистую шею и полукружия ключиц, похожие на подковы. Глаза его округлились, и, несомненно, он сжал зубы - резко выступили скулы. Было ясно, что Кутузовым овладел приступ очень сильного чувства, должно быть злости или - горя. Вот он встал, показался в зеркале во весь рост, затем исчез, и было слышно, что он отдернул драпировку окна.