Утром следующего дня Мария отправилась в «Эсперансу», навстречу своей дорогой и уже горячо любимой дочери.
Камила поступила правильно, отказавшись ехать к матери, потому что Виктория в тот момент не поняла бы ее и вновь отвергла.
Одиночество, в котором она оказалась по собственной воле, отнюдь не радовало ее и не приносило никакого удовлетворения.
Гонсало, вернувшийся из «Эсперансы» ни с чем, все больше раздражал Викторию.
— Ты представляешь, эта самозванка Милагрос оказалась невероятно живучей! — возмущался он, нервно перемещаясь по кабинету из угла в угол. — Ее теперь там считают единственной законной хозяйкой. А жалкий холоп Браулио настолько обнаглел, что чуть ли не в шею вытолкал меня из имения!
— Помолчи, я больше не могу слышать о них, — оборвала его Виктория.
— А я не могу допустить, чтобы циркачка распоряжалась в «Эсперансе»! — заявил Гонсало.
Он, как всегда, надеялся свести счеты с Милагрос руками Бенито, но тот, к большому изумлению Линча, отказался от привычной работы.
— Тебе что, не нужны деньги? — язвительно спросил Гонсало.
— Нет, дело не в этом, — уклончиво ответил Бенито. — Просто я надумал уехать из Санта- Марии.
Он не стал объяснять, что решил вовремя унести ноги и тем самым сберечь ранее нажитый капитал. Обостренное чутье Бенито подсказывало ему, что губернатор вскоре лишится власти, а вместе с ним потеряет силу и Гонсало Линч.
Обстановка в городе, да и во всей стране действительно становилась все более взрывоопасной. Губернатор нервничал, а осторожный Байгоррия посоветовал Гонсало на всякий случай снять со счетов деньги, привести в порядок архив и даже уехать на время за границу.
Когда же Гонсало сказал об этом Виктории, она взорвалась:
— Да можешь катиться куда хочешь! Неужели ты всерьез полагал, что я тебя люблю? Нет, мне была нужна эта комедия лишь затем, чтобы разрушить твою семью и отобрать у тебя все!
— Ты с ума сошла! — не мог поверить ей Гонсало.
— То же самое ты говорил о Марии, — напомнила ему Виктория. — А она, в отличие от тебя, рассуждала абсолютно здраво.
— Значит, ты?.. Ты!.. — буквально захлебнулся он от гнева.
— Да, я всласть потешилась над тобой, — рассмеялась Виктория. — А теперь прошу убраться из моего дома! Ты мог претендовать на него, так же как и на капитал, нажитый моим отцом, пока был мужем Марии. Но теперь ты — никто!
Гонсало, затаив ненависть к Виктории, ушел из дома.
А она, оставшись совсем одна, все чаще стала находить утешение в бутылке.
Между тем Эрнесто Сантьяго не мог забыть Викторию и, узнав, что Гонсало поселился в отеле, сразу же поспешил к ней.
— Я думаю, мы можем составить отличную семью вместе с нашими детьми, — сказал он Виктории.
Но она приняла лишь первую часть его предложения: согласилась выйти за Эрнесто замуж, но даже слышать не хотела о Камиле и Мариано.
— Ничего, со временем все уладится, вы помиритесь, — оптимистично заявил Сантьяго, счастливый уже тем, что женится на Виктории.
Но в тот же день, когда она решила круто изменить свою судьбу, к ней в спальню тайком пробрался Гонсало и стал душить несчастную
Викторию. Руки его плотно вцепились в ее горло, и вскоре она перестала дышать.
Никем не замеченный, Гонсало покинул старый дом Оласаблей.
Теперь он мог спокойно обдумать, как расправиться с Милагрос, но тут в его руки попала провинциальная газета с публикацией князя де ла Крус.
— Проклятый индеец! — в ярости воскликнул Гонсало. — На сей раз я тебя уж точно убью!
И он немедленно отправился на поиски Катриэля.
А тот жил тихо в индейском племени, возделывал землю, мечтая выращивать на ней такие же урожаи, как на полях «Эсперансы». Индейцы, видя, как дружно поднимаются всходы, прониклись к нему еще большим уважением, чем прежде. И только Лилен в последнее время стала избегать его.
Однажды он прямо спросил ее, чем вызвана такая перемена, и девушка так же прямо ответила:
— Я поняла, что ты никогда не сможешь полюбить меня, а потому решила выйти замуж за Райми. Если мне не дано испытать счастье с любимым человеком, то я хотя бы исполню свой долг как женщина: подарю своему племени новых воинов, новых работников, которые будут трудиться на этой земле и охранять ее.
Катриэль безуспешно пытался убедить Лилен в том, что нельзя выходить замуж без любви, — девушка была тверда в своем решении. Тогда он откровенно поговорил с Райми, умоляя его отказаться от брака который никому не принесет счастья. Однако лишь нажил себе врага: Райми открыто пригрозил Катриэлю:
— Если ты попытаешься отнять у меня Лилен, я тебя убью!
И за этого жестокого человека она собирается замуж? И хочет родить от него детей?!
Думая о том, как ему поступить, как уберечь Лилен от необдуманного шага, Катриэль вспомнил древнюю индейскую истину: если человек запутался и не знает, что делать, то он должен подняться к истокам реки и прикоснуться к ее водам губами…
Несколько дней Катриэля не было в стойбище, и Лилен подумала, что он просто не захотел присутствовать на ее свадьбе.
Но он приехал! Успел как раз к тому моменту, когда вождь племени должен был объявить Райми и Лилен мужем и женой. На горячем, взмыленном коне он ворвался в свадебный круг и решительно обратился к Лилен:
— Я приехал, чтобы жениться на тебе!
Глава 19
Кто может описать чувства, что теснили сердце Марии, когда она с таким спокойным, а вернее, бесстрастным лицом сидела в карете, а лошади уносили ее к той, что оказалась ее дочерью? Все прошлое промелькнуло перед ее мысленным взором, и много в нем было горечи. Но теперь…Теперь все будет по-другому! Так хотела бы думать Мария, но не могла, потому что трудно прожитая жизнь подсказывала ей совсем другое…
Карета подъехала к такому знакомому дому «Эсперансы», однако никто не вышел ее встретить. Сердце Марии горестно сжалось, но тут же по ступенькам сбежала Милагрос и бросилась в ее объятия.
— Боже! Как же я сразу не поняла, что ты моя дочь? Родная, любимая, — твердила Мария, целуя мокрые от слез глаза и щеки Милагрос и смешивая с ее слезами свои.
Они прошли в дом и устроились на удобном старом диване в гостиной, где столькими секретами делились женщины семьи Оласабль. Смотрели друг на друга и плакали, но это были радостные, счастливые слезы. Как винила себя Мария за все, что пришлось испытать ее несчастной девочке!
— В чем же вы виноваты, мама? — успокаивала ее, целуя, Милагрос, которой было странно произносить это давно забытое слово.
