Вам хотелось возродить централизованное государство, не правда ли? А вам не пришло в голову остановиться и спросить себя: быть может, феодализм более подходит человеку? Одно-единственное место, называемое родиной, которой ты принадлежишь, чьей неотъемлемой частью являешься… Сообщество со своими традициями и собственным кодексом чести… Возможность для каждого человека принимать важные решения, от которых зависит вся его жизнь… Оплот свободы, бастион независимости на пути алчных сверхправителей, которым всегда все мало, вечно жаждущих еще больше власти… Тысячи различных самобытных жизненных укладов. Здесь, на Земле, мы все время создавали сверхдержавы и неизменно их в конце концов вновь разрушали. Я думаю, что быть может, сама их концепция неверна. И, возможно, на этот раз мы попробуем создать что-нибудь получше. Почему бы и не мир, полный маленьких государств, имеющих слишком глубокие корни, чтобы слиться в единую нацию, и слишком небольшие, чтобы причинить чрезмерный вред. Они бы постепенно поднялись выше мелочных междоусобиц и вражды, но при этом сохранив собственную индивидуальность и самобытность — тысячи различных подходов к решению одной проблемы. Тогда, вполне возможно, нам и удалось бы решить ее… самостоятельно!
— Вам никогда этого не добиться, — возразило существо. — Вы снова и снова будете разваливаться на части.
— Это вы так считаете. У меня другое мнение. Но кто бы ни оказался прав, — а я готов поспорить на что угодно, что эта Вселенная слишком велика, чтобы любой из нас мог что-либо в ней предсказать, — как бы ни вышло в конечном счете, мы на Земле имели бы право на совершение свободного выбора. Я скорее умру, чем стану ручной зверушкой!
Люди будут знать о вас, как только арбитр Бродский вновь возьмет бразды правления в свои руки. Нет, даже раньше! Полк услышит о вас сегодня, завтра о вас будет знать весь город — просто на тот случай, если у кого-то еще вдруг появятся какие-либо идеи насчет того, чтобы заткнуть правде рот еще раз. К тому времени, как прилетит ваш следующий корабль, мы будем уже наготове, успев приготовиться нашим собственным способом — каким бы уж он там ни оказался.
Существо обернуло складки своего балахона вокруг своей головы жестом отчаяния. Спайер повернулся к Макензи. Лицо его было мокрым.
— Что-нибудь… хотел бы добавить… Джимбо?
— Нет, — пробормотал Макензи, — Ничего не приходит в голову. Давай-ка наведем порядок среди наших ребят. Хотя не думаю, что нам придется еще сражаться. Здесь мы, похоже, все закончили.
— Точно. — Спайер тяжело вздохнул. — Неприятельские войска в других местах скорее всего будут вынуждены капитулировать. Им больше не за что сражаться. Очень скоро нам предстоит начать залатывать дыры…
Дом с маленьким внутренним двориком был окружен стеной, покрытой розами. Улица снаружи еще не вернулась к нормальной жизни, так что в доме, залитом оранжевым светом заката, царила тишина. Служанка впустила Макензи через черный ход и удалилась. Он направился к Лоре, сидевшей на скамейке под ивой. Она наблюдала за его приближением, но не поднялась. Рука ее покоилась на краю колыбели.
Он остановился, не зная что сказать. Господи, до чего же она худа!
Наконец она произнесла голосом настолько тихим, что он едва расслышал ее слова:
— Том погиб.
— О нет. — На секунду темнота подступила к его глазам.
— Я узнала позавчера, когда несколько его парней добрались домой. Его убили в Сан-Бруно.
Макензи не смел сесть с ней рядом, но ноги отказывались держать его. Он присел прямо на плиты, которыми был вымощен дворик, и начал изучать странный узор, образованный ими. Больше смотреть было не на что.
Ее безжизненный голос над ним продолжал:
— Стоило оно того? Не только смерти Тома, но и многих, многих других, отдавших жизнь ради политических разногласий?
— Ставка была куда крупнее, — сказал он.
— Да, я слышала по радио. Я все равно не понимаю, как это могло того стоить. Я очень сильно старалась, но так и не могу этого понять.
У него не оставалось сил защищать себя.
— Может, ты и права, родная. Мне уже этого не узнать…
— Мне не жаль себя, — сказала она. — У меня остался Джимми. Но у Тома украли так много…
В этот миг он понял, что есть еще ребенок и что ему обязательно надо взять на руки его — своего внука — прижать его к груди и думать о грядущем, которое их ждет.
Но он не чувствовал ничего, кроме безмерной пустоты внутри.
— Том хотел, чтобы его назвали в твою честь, — сказала она.
«А ты, Лора?» — мысленно спросил он. Но вслух произнес:
— Что же ты собираешься делать теперь?
— Что-нибудь найдется…
Он заставил себя посмотреть на нее. Закат золотил ивовые листья и ее лицо, склоненное нал ребенком, которого ему не было видно снизу.
— Возвращайся в форт Накамура, — сказал он.
— Нет. Только не туда.
— Ты же всегда любила горы, — Попытался он нащупать дорогу к ней, — Мы…
— Нет, — Она встретилась с ним взглядом, — Дело не в тебе, папа. Ты ни в чем не виноват. Никогда не был виноват… Но Джимми не будет солдатом. — Она заколебалась. — Мне кажется, кое-кто из эсперов продолжит начатое, пусть на другом основании, но для достижения тех же целей. Я думаю, нам следует присоединиться к ним. Ему необходима вера, отличная от той, что убила его отца, и он будет работать, чтобы превратить ее в реальность. Ты не согласен?
Макензи с трудом поднялся на ноги, превозмогая ставшее вдруг невероятно сильным земное тяготение.
— Не знаю, — ответил он, — Никогда не был особенным мыслителем… Можно ли мне будет его видеть?
— О-о, папа…
Он подошел к колыбели и посмотрел на крохотную спящую фигурку.
— Если ты выйдешь замуж еще раз и у тебя родится дочь, назовешь ли ты ее в честь матери? — Он увидел, как Лора опустила голову и стиснула руки. Он торопливо сказал:
— Я, пожалуй, пойду. Я бы хотел прийти еще, завтра или в другой раз, если ты, конечно, меня впустишь.
Она наконец обняла его и разрыдалась. Он гладил ее волосы и тихонько шептал, как делал это не раз еще в те времена, когда она была ребенком:
— Ты ведь хочешь вернуться в горы, правда? Это ведь твой родной край, там твой народ. Это место для тебя…
— Ты даже не представляешь, как бы мне этого хотелось!
— Тогда почему нет? — воскликнул он.
Его дочь выпрямила спину.
— Я не имею права, — сказала она, — Твоя война уже окончена. Моя еще только началась.
Так как он был приучен отвечать на такие слова, он смог лишь произнести:
— Надеюсь, что ты в ней победишь.
— Быть может, через тысячу лет… — Она не смогла продолжить.
Когда он ушел, уже опустилась ночь. В городе все еще не было электроэнергии, поэтому фонари не горели, и над крышами во всем своем великолепии сияли звезды. Взвод солдат, дожидавшийся, чтобы проводить своего полковника в казармы, выглядел устрашающе в свете факелов. Они отдали ему честь и ехали следом с ружьями наготове, в ожидании какой-нибудь беды. Но тишину ночи нарушал лишь цокот копыт их лошадей.
Примечания
1
Скааль (шведск.) — Ваше здоровье!
