Только сейчас Ямина неожиданно почувствовала гудящую пульсацию внутри головы и осознала, что задержала дыхание. Она медленно и с трудом выдохнула, стараясь беззвучно выпускать воздух между губ. Она также с ужасом осознала, что не имеет ни малейшего понятия, в каком направлении пошла Елена. На мгновение она задумалась, насколько вероятно то, что Елена, возможно, увидела ее стоящей здесь, у стены, с закрытыми глазами. Могла ли Елена, узнав, что Ямина подслушала ее разговор, захотеть оставить этот факт подвешенным в воздухе, как сухой лист осенью? Ямина отвергла это предположение как невероятное и покачала головой, чтобы отогнать его от себя. Решив пойти обратно по тому же пути, по которому она едва не набрела на большие неприятности, девушка отвернулась от двери и пошла прочь настолько быстро и настолько бесшумно, насколько это позволяли каменные плиты пола.
Облегчение от того, что ее вроде бы не поймали на месте преступления, было, однако, кратковременным. Организм Ямины только что пережил сильнейшее потрясение, и хотя эти несколько секунд повышенного напряжения были уже позади, чувство безысходного отчаяния осталось. Реалии жизни так давили на ее узкие плечи, что в какой-то момент она почувствовала, что ее колени могут сейчас сами по себе согнуться и она беспомощно рухнет на пол.
Пожалуй, еще труднее, чем эту неприятную новость, ей было осознавать тот факт, что во всем мире, кроме Константина, не было никого, с кем она могла бы поделиться своим горем. Ее когда-то взяли под свою опеку его ближайшие родственники – а значит, и все придворные. Принц, испытывая большие физические и душевные мучения, заявил, что твердо вознамерился заботиться о ней. Однако, несмотря на его покровительство, она была и всегда будет сиротой. Отсутствие рядом с ней матери порождало зияющую пустоту в ее душе, и хотя привязанность к ней Константина перебрасывала мост через эту пустоту, Ямина все равно ощущала ее внутри себя. Она завела знакомства среди девушек и молодых женщин, с которыми ей доводилось пересекаться во дворце, однако всегда испытывала потребность держаться на некоторой дистанции. Отчасти это объяснялось ее преданностью матери – она полагала, что память о матери не потускнеет только в том случае, если между ними не появится какая-нибудь женщина или девушка.
Однако Ямина также осознавала и реалии жизни в позолоченной клетке Влахернского дворца. Тот специфический мир, в котором она жила, был в лучшем случае мельницей слухов, находившейся в постоянном движении. В худшем же случае он был сборищем ядовитых и толстокожих существ, беспрестанно ищущих для себя возможность нанести смертельную рану противникам – и реальным, и воображаемым.
Оставшись без защиты, обычно обеспечиваемой родителями, без взрослых родственников и братьев и сестер, связанных с ней кровными узами, она сразу сообразила, что ее долговременная безопасность во дворце зависит от обдуманности и правильности ее поступков, а также от умения скрывать хотя бы часть своих мыслей. Однако больше всего она, конечно же, зависела от Константина. Это Ямина прекрасно понимала. Он принадлежал ей, а она – ему. В течение всего своего пребывания во дворце она предполагала, что остальные ценят его так же высоко, как она, и осознание того, что кто-то из близких может желать Константину зла, стало для нее громом среди бела дня.
Она мысленно обругала себя за то, чтобы была такой недалекой и наивной. У нее ведь, кроме Константина, никого не было, и поэтому именно ей следовало быть всегда начеку, чтобы заранее заметить надвигающуюся опасность. А она, наоборот, позволила себе расслабиться, отдавшись чувствам, и закрыть глаза на устремления других людей. И вот теперь совсем рядом возникла потенциально смертельная опасность, а она, Ямина, лишь по воле случая узнала правду. Такую правду, как будто бы ей плеснули ледяной водой в лицо.
«Наивное дитя… Наивное дитя!» – ругала она себя.
Она шла обратно по коридорам, чувствуя себя осужденным, которого ведут к месту казни.
– Ямина?
Девушка уже почти зашла на территорию, ходить по которой она имела полное право, и находилась всего лишь в минуте ходьбы от своих собственных покоев, когда ее, словно невидимая рука, настиг раздавшийся сзади голос Елены. Она почувствовала, что к ее щекам опять прилила горячая кровь. Как долго Елена шла за ней? Неужели она хотела выследить ее?
– Со мной все в порядке, моя госпожа, – услышала собственный голос Ямина.
Если это вообще было физически возможно, то ее лицо стало еще более горячим, чем раньше. Она подумала, что ляпнула что-то не то, и эти ее слова обожгли ей губы. Девушка почувствовала внутри себя такой жар, что ей показалось, что она может вспыхнуть ярким пламенем. А еще она ощутила выступившую на лбу испарину и капельки влаги на верхней губе. Скривившись в досаде, она было подняла руку, чтобы вытереть пот рукавом платья, но сумела удержаться от этого. Ей очень хотелось броситься наутек. Она, конечно, по своему возрасту уже стала взрослым человеком, но при этом еще не совсем перестала быть ребенком. Однако самым большим ее желанием в этот момент была возможность оказаться в темноте – прохладной, ласковой темноте, в которой можно оставаться незамеченной.
Елена, наверное, уловила запах пота, который выступил у охваченной волнением Ямины. Девушка где-то читала, что животные могут замечать страх по запаху, то есть с помощью обоняния, и ей сейчас показалось, что и она тоже чувствует свой страх по запаху собственного пота.
– Я рада это слышать, дочка, – сказала Елена.
По выражению ее лица было видно, что странность ответа Ямины не осталась незамеченной.
Елена имела обыкновение – когда это соответствовало ее интересам – разговаривать с Яминой таким тоном, который девушка считала уж слишком ласковым. Между этими двумя представительницами прекрасного пола не было ни кровных, ни прочих родственных связей, и иногда Ямина чувствовала, что сожительница императора использует слово «дочка» не в качестве проявления нежности, а как своего рода уничижительное обращение к ней, Ямине. Оно по меньшей мере подчеркивало сложившийся порядок подчинения – если в этом и в самом деле была какая-то необходимость.
Будучи не в состоянии взять себя в руки и, похоже, вознамерившись отвечать на вопросы еще до того, как их зададут, Ямина услышала свой собственный голос, который звучал так напряженно, как будто она прокладывала воображаемую борозду по все более твердому грунту.
– Уже пора проводить очередной сеанс терапии для принца Константина, – объявила она каким-то официальным тоном. Ее слова, казалось, толкались друг с другом в своем стремлении побыстрее сорваться с ее губ. Она сильно заморгала и представила себе, как они крутятся возле изящных лодыжек Елены, словно изголодавшиеся собачонки. – Он меня, наверное, уже ждет.
