наконец поднять на нее глаза.
— О, прекрасно, — сказала она.
Попытался натянуть улыбку на лицо, но, судя по реакции девушки, ничего не вышло. Решив, что разуваться не следует, окинул взглядом комнату. Те же светлые стены, полосатый коврик под босыми ногами. Рядом с кроватью пара пустых чашек и коробка носовых платков. Чёрный чемодан уже стоял возле шкафа, подпирая его квадратным плечом.
— Мне жаль, Ви, — попытался начать я, но закончить не успел. Виола размахнулась и ударила по моей щеке так звонко, что звук разнесся по полупустой комнате, столкнулся с закрытым окном и утонул в лежащем на полу ковре. Хоть пощечина и была неожиданной, я бы смог увернуться, но не захотел. Я поднял руки, защищаясь, и, словно приручая дикого зверя, ответил: — Ладно. Ты имеешь полное право злиться. Я поступил, как подонок, признаю.
— Ты теперь фразами из бульварных романов бросаешься? — Виола сложила руки на груди, еще сильнее закрывшись от меня. — Долистай тогда до главы, где герой, получив по заслугам, сваливает в закат! Хотя ты и так свалил.
Слова прозвучали насмешкой, оставив горький привкус, щека горела.
— Прости.
— За что? — развела она руками. — За то, что исчез? За что, что мне было не все равно?
Виола замолчала. А я ждал. Предложений катиться на все четыре стороны или остаться друзьями, хотя по большому счету мы никогда ими не были. Обвинений, что воспользовался ее доверием и не оправдал его. Крика или обычной женской истерики... Но вместо этого она устало сказала:
— Мог бы просто два слова написать, чтобы мне не пришлось гадать, поймал ли ты очередной лавантовский заскок или лежишь где-нибудь в канаве под Кувейтом с перерезанным горлом.
Мне вдруг поплохело, потому что ее слова буквально выбили пол из-под ног. И тут я понял, Виола злилась не потому, что я ее бросил. Она переживала за меня.
И ошеломлённо застыл.
Откуда внутри взялось чувство, что, отпустив эту девушку, образовавшуюся пустоту я уже ничем не смогу заполнить? Словно кто-то со всей силы ударил под дых, выбив весь воздух. И вдруг стало до одури страшно.
Странно, но когда три пули застряли в груди, не было страшно. Когда горячая жидкость сквозь тонкие трубки бежала по венам, словно подожженный абсент, не было страшно. Когда крыша саманной африканской хибарки разлеталась над головой в щепки, не было страшно. А сейчас вдруг стало.
— Ты не должна беспокоиться обо мне, — сдержанно сказал я, опустив взгляд на свои кеды с посеревшими носами. Только сердце всё никак не могло успокоиться и поймать привычный ритм.
Виола не двигалась, а я молчал, больше всего опасаясь, что она нечаянно увидит, разгадает ту мою сторону, которую я сам мечтал позабыть. Причину, по которой пропадал. Казалось, у меня на лбу правду выжгли, поднимешь глаза — пропадешь.
— Я уже поняла, — бросила Виола, скривила губы и, развернувшись, отошла к окну. — Как и ты мне ничего не должен. Даже человеческого отношения.
— Ви, ты знала мою позицию… — начал было я, но застрял в попытке найти слова, которые могут внятно объяснить произошедшее. Вот только непосвященному человеку такое невозможно объяснить в принципе. — Не допускай людей близко, если не хочешь потом обжечься. Я всегда так жил. Серьезные отношения не мой случай.
Это был чистый блеф, но я умел держать лицо и идти на попятный не собирался, поэтому стиснул зубы и произнес:
— Мне никто не нужен, понимаешь?
Мне не понравилось, как прозвучал собственный голос. Слишком тихо и не с той интонацией, но самое главное я сказал.
Едва улыбнувшись, она заправила волосы назад и кивнула. Словно соглашаясь сама с собой, что да, так и должно было случиться. Вот только ее глаза — потухшие и серые, словно лондонское небо — воплощение разрушений, что я за собой оставил.
Ее скулы заострились. Под глаза упали тени, а волосы стали как сырые осенние листья. И тогда я осознал, что был прав. Я разрушаю тех, кто рядом.
— Зачем ты тогда пришел? — спросила Ви.
— Попрощаться.
Уже через секунду по ее взгляду я понял, что все кончено. Но так будет лучше. Для нее в первую очередь.
— Прощай, — она присела на письменный стол, сложив ладони на столешницу. — Давай, Ник, беги. Беги, как ты всегда делаешь! И дверь за собой захлопни!
Тишина.
За окном завыла медицинская сирена. Надо было уходить, но я застыл, словно цементом облитый у порога.
Виола поднялась, медленно подошла ближе. Ее глаза блестели так, словно она вот-вот заплачет, и мне хотелось уничтожить чувства, что рождались внутри в этот момент. И без них было тошно. Она открыла дверь, провожая меня, и тихо спросила:
— Если ты так упорно пытаешь доказать, что тебе никто не нужен, что ж тогда такой одинокий?
Вместо ответа я развернулся и вышел прочь. Просто сбежал.
Что я мог ей сказать? Что никогда не стану тем, о ком она мечтает? Что не смогу жить жизнью простых людей? Что не умею даже любить по-человечески?
Я выскочил на улицу, чувствуя, что еще чуть-чуть и со всего размаху вмажу кулаком по идеально белой стеклянной вывеске с липовым названием фирмы, которым прикрывался Коракс. Так и видел, как старик Уоррингтон метнулся бы навстречу, рассыпаясь проклятьями, а пострадавшая табличка — крошеными стеклами. Как идущие мимо прохожие, на секунду остановившись, развернулись бы вполоборота, но тут же, отводя безразличные взгляды, зашагали дальше. Это не их беда.
И может, стало бы легче. Хотя бы на мгновение боль в руке перекрыла жжение в груди.
Я с детства знал, что боль можно продышать. Вдох носом — резкий выдох ртом. Любая боль — кратковременна, нужно только перетерпеть пик.
Только в тот раз не сработало. Эта травма была иной, словно от нее не существовало никаких анальгетиков, кроме хрупких рук, покрытых веснушками губ и глубины синих глаз, к которым меня тянуло с непреодолимой силой.
И это означало лишь одно — я конкретно влип!
Занавес!
***
Пихнув плечом дверь и не включая свет, я бросил ключи на тумбочку и рухнул на диван, приложившись головой о подлокотник. Рука с зажатым в ней телефоном соскользнула вниз, касаясь пальцами пола. И наступила тишина.
На стене тикали часы, и, казалось, я в состоянии расслышать даже хруст вращающихся шестеренок. А может, это мысли, застревая, скрипели друг о друга.
В коридоре послышались
