сторону, протянул пачку.
— Посадишь дыхалку к чертовой матери, — ответил я. Он снова щелкнул зажигалкой:
— Что за козел сказал?
— Минздав вроде.
— Он много чуши болтает.
Фильтр его сигареты был зажат между пальцами, и сизый дым медленно вился вверх.
— Вот скажи, Лавант, какова вероятность обычного человека внезапно сдохнуть? Попасть под машину, с крыши вниз сигануть?
Я пожал плечами.
— Плевать какая, Ник. Важно лишь то, что в нашем случае она в сраную сотню раз выше. Кто знает, что я завтра не подставлюсь под пулю, а? Надо жить сейчас. Да и нахрена нам тогда эта сраная регенерация? — рассмеялся он, и хохот его был похож на лай раненой псины.
Из меня невольно вырвался смешок. В его улично-философском монологе было что-то Шекспировское. Бредовое, но по сути верное.
— А знаешь, что самое страшное в нашей жизни, Ник?
Наконец мы встретились взглядами. Сигарета в его руке тлела. Он уставился на меня своими цепкими ледяными глазами и произнес сквозь стиснутые зубы:
— Ее нет.
Два слова повисли в воздухе, медленно опускаясь между двумя людьми, единственными в этом здании способными понять их настоящий смысл. Что в этот момент творилось в голове у Джейсона, я понять не мог. Как и то, зачем он говорил мне это. Сквозь эхо сыпались обрывки информации, показывая: «Вот она жизнь, утекает сквозь пальцы. Если можешь ее спасти — спасай!»
А потом он открыл Эхо.
— Тай — гребаный мудила, ты меня достал! Еще раз пнешь за забор, сам полезешь.
Сознание мелькало картинками, которые оно подбрасывало перед моим лицом, и от них было больно так, что хотелось закрыть разум, опустив тяжелый железный заслон, и не видеть больше.
Наше первое лето. Первые модификации. Нас было пятеро.
Чтобы как-то убить время между тестами, мы устраивали собственные матчи во внутреннем дворе одной из лабораторий. Я сглотнул горечь.
Рыжий или Кор-4, перемахнув через высокую металлическую ограду, нырнул в кусты за улетевшим туда мячом. Его кудрявые волосы, постриженные машинкой, намокли, но все равно умудрялись виться мелким бесом.
— Задницу не обдери! — крикнул ему Тай, и до боли в груди знакомый громкий смех друга разнесся по влажному полю.
Подул ветер. В лицо ударила прохлада, скатываясь каплями по лицу. Дождь усилился.
— Я пас, — подал голос Марк.
Кор-3. Он погиб первым. Мы так и не узнали обстоятельств.
— Под таким ливнем играют только дебилы, — услышал я свой голос.
— А мне пофиг, Ники, — пропел Джейсон, и я увидел его глазами себя. Короткие черные волосы, сбритые на висках, и хитрая ухмылка. Закинув руку за спину и сжав мокрую ткань в кулак, я стянул белую майку и комком бросил ее на скамейку.
— Дай сюда, — вырвал я из его рук бутылку с водой и перебросил Таю.
— Два на два, Рыжий на воротах, — крикнул он. — Мы вас раскатаем!
— Мечтай.
Тайлер поймал мяч и, перебросив его над головой Джейсона, отдал пас.
— Ник, лови!
Я резко обернулся. Но вместо зеленого прямоугольника поля, позади снова была бетонная крыша, крутящиеся лопасти промышленных кондиционеров. И тишина.
«Ты помнишь, когда нас было пятеро?»
Помню.
Я не произнес это вслух.
Мне хотелось сказать что-то еще, но, кажется, Джейсон и так все услышал.
Расправив плечи, я поднялся и молча зашагал к выходу.
— Лестница из прачечной тоже ведет на третий этаж общежития, — догнала меня фраза у самой двери.
***
Захлопнув крышку ноутбука, я заставил себя принять факт, что ее поезд завтра днем, так что не было смысла тянуть с разговором и, возможно, расставанием. Потому что еще один человек в сердце — еще один патрон в обойме направленного тебе в лоб ствола. Еще одна слабость, которой могут воспользоваться, заставляя делать то, на что ты сам никогда бы не согласился. И еще один повод вспомнить, что худшее из того, что может произойти — привыкать к тому, что человека больше не будет рядом.
Перед глазами все еще стояли строчки из литературного онлайн-дневника Виолы. После нескольких лет затишья в профиле с ее рассказами появилась новая запись:
«Жила-была маленькая девочка. И однажды она потерлась в собственной жизни, которая в один миг вдруг стала настолько огромной, что, казалось, она в ней утонет. В своем одиночестве. И девочка придумала себе принца. Она собрала его сама из крошечных деталей: как он радостно задирает голову; прикрыв глаза, щурится на солнце; ерошит волосы, пропуская их сквозь пальцы и улыбается, не раскрывая губ, одним их уголком, как будто ворует у жизни счастливые мгновения. Ей хватило одного смелого поступка, чтобы написать собственную историю. Только повзрослев, она поняла, что принц оказался совсем не таким, каким она его рисовала словами…»
Я прикрыл глаза.
Виола потеряла всех, кто был ей дорог. И по моей вине последнего человека, больше жизни мечтавшего сделать ее счастливой. Не просто обожая ее, боготворя. А я забрал тепло, предназначавшееся ему, хотя знал, что не заслуживал.
Я, скорее, был драконом, что по совсем не книжной случайности выжил вместо принца.
Но ведь драконы тоже мечтают о счастье…
Обувшись не глядя, я сжал зубы и выскочил на улицу. Мечтая послать все, и вместо представления, что собирался устроить, повторять сотню раз "прости". Прижать ее к себе и забыть все, как страшный сон. Но часть меня понимала: только уехав, Виола будет в безопасности. В том числе и от меня самого.
Прачечная, как оказалось, и правда имела ход к общежитиям — коридор, опоясывающий весь левый бок здания, словно пришитый аппендицит. И пока я взбирался по узкой лестнице, впервые чувствовал себя преступником, видимо, понимая, на этот раз меня никто не ждет.
Третий этаж.
Вдохнуть полной грудью и не сбежать.
Я приоткрыл дверь и, убедившись, что вокруг никого, прошмыгнул в коридор. Пошарпанная деревянная дверь под номером «31В» под стать окрашенным в цвет парижской грязи стенам располагалась на восточной стороне, первая по счету.
Я постучал, и грустный смешок сам по себе сорвался с губ, потому что под ладонью была не древесина, как показалось вначале, а прессованные опилки. Обыкновенная труха, притворяющаяся цельным деревом. Прямо, как и я сам. Жалкий трюк, который обманет только идиота. Проблема была в том, что Ви далеко не идиотка.
Половица по ту сторону двери едва слышно скрипнула, и Виола, закутавшаяся в объёмный вязаный кардиган, открыла дверь. Я расправил плечи и застыл, осмелившись
