— Верно. Один повесится, другой махнет рукой, а третий снова отправится искать золотой ключик. Интересный у тебя был прадед.
— А у меня вся семья интересная. И слегка ненормальная.
— Не испугаешь. — Он обнял ее и принялся целовать жадно, как человек, дорвавшийся до чего-то, о чем до сих пор только мечтал изредка, да и то с осторожностью.
* * *
Дым на кухне стоял коромыслом, и впервые в том нельзя было обвинить одного только Геночку, ибо он в компании с Аркадием Аполлинариевичем сушил голову над тайной замысловатого узора. И только по этой причине перед каждым из них возвышались пепельница, полная окурков, и несколько чашек из-под кофе. Капа и Липа с неодобрением взирали на эту картину.
— Я в восторге от этих мыслителей, — заметила Липа, адресуясь к абажуру. — Когда надо думать, они действуют, когда надо действовать — они думают. Неудивительно, что мир наш несовершенен. Ах, нам всем бы не помешал возврат к матриархату.
— Липочка? — задохнулась от удивления ее сестра. — Неужто ты в феминистки подалась?
Олимпиада Болеславовна поразмыслила над перспективами и не нашла в них ничего утешительного.
— Это, что ли, как у Тургенева? — уточнила она.
— Нет, — возразила Капа, — это как была такая, помнишь, черненькая Маша Арбатова по шестому московскому каналу?
— Ну вот еще, — окончательно расстроилась Липа. — Они там все выступают под лозунгом «Я сама», а я бы сама с собой рассудка лишилась. Ты же знаешь: мужчины — это первая из пяти тысяч моих маленьких слабостей, без них невозможно. Просто когда доверяешь им судьбы мира, нужно так, немножко, за ними присматривать. Краем глазика. И направлять в нужное русло.
— Липочка, ты просто Иоанн Златоуст.
— Сейчас ты еще посмотришь, какая из меня расхитительница гробниц. Лара Крофт. Ах, Капочка, нам бы жить в нынешние времена, какая мода, какие нравы…
— Какие гробницы? — возопила Капитолина.
— Ну, помнишь, приезжала выставка этого заокеанского дельца, — Липа пощелкала пальцами, припоминая, — Хаммера, он привозил сокровища Тутанхамона? Так вот, у меня возникла идея…
Она увлекла за собой сестру в комнату Татьяны, которую Капа отперла запасным ключом.
— Тетка всегда тут вечера проводила. И никого к себе не пускала. А уж после того, как Нита сбежала из дому с Лёсей…
— Липочка! — напомнила Капа. — А кому ты это рассказываешь? Все у меня на глазах происходило.
Липа приподнялась на цыпочки и принялась давить на плитку с искомым узором изо всех сил:
— Это я дедуктивно восстанавливаю картину происшедшего. Капочка! Принеси мне табуретку!
— Что ты делаешь?
— Ищу скрытую пружину. Тайный механизм. В нашем деле просто не могло обойтись без тайного механизма, фальшивой панели и скрытых полостей. Это надо или давить, или тянуть, или вертеть. Тянуть не за что, вертеть можно, но затруднительно. Буду давить.
— Так можно давить до скончания века, — недовольно заметила Капитолина Болеславовна, забуксовавшая с тяжелой дубовой табуреткой в узком проходе между постелью и столом.
— Можно, — согласилась Олимпиада. — Но ведь может и повезти. Упало же это чертово яблоко именно на Ньютона.
— А то на других оно не падало… — заворчала Капа, предвидевшая результатом сих изысканий неизбежный радикулит.
— На физиков — нет, — не унималась Липа. — Да и сама откровенно скажи: часто ли на тебя яблоки падали? Вот то-то. Может, и изобрела бы что-нибудь эдакое — ан нет, яблока не нашлось.
Капа притащила наконец табуретку и, чтобы не было обидно за бесцельный сизифов труд, сама на нее взгромоздилась, утвердив на носу очки. Какое-то время она изучала проблему, а затем внезапно произнесла:
— Можно давить, можно крутить. А можно подцепить вот эту нашлепку маникюрными ножницами.
Оказалось, что маникюрные ножницы как нельзя кстати завалялись в кармане кружевного передника, и Капитолина Болеславовна смогла сопроводить свои слова действием. Что и принесло оглушительный успех. Плитка зажужжала, как переполошенный шмель, и целый блок отъехал в сторону, обнаружив за собою нишу — глубокую, похожую на пещерку крохотного дракона.
С торжествующим воплем старушки извлекли на свет божий две шкатулочки: одну в виде кожаной книги, а из нее — три тоненьких старинных конверта, припорошенных пылью; другую, поменьше и подороже, крохотный черепаховый ларец, который им открыть не удалось. Логично было заняться эпистолярным наследием. Дамы с необычайной осторожностью подули на старинного вида бумагу и принялись зверски чихать.
— И это все? Пошарь там получше, — разочарованно попросила Липа, взвешивая в руке легонький ларчик.
Капа послушно просунула руку внутрь тайника, долго там шарила, но ничего более не обнаружила, кроме многолетних наслоений пыли.
— Пусто, — грустно сказала она и добавила: — Как же я сочувствую этой твоей Крофт; представляю, как давно не убирались в египетских гробницах. И при этом столь мизерная компенсация.
— Ну и на том спасибо, — утешила ее Олимпиада Болеславовна. — Торжество разума — тоже неплохой результат. Даст Бог, и с этими бумагами разберемся. Прабабка их не стала бы просто так прятать. Видимо, какой-то компромат.
В этот момент в комнату осторожно постучали, и на приглашение войти откликнулись двое мужчин, чьи лица освещал нездешний свет гениального прозрения.
— Мы вот решили, что вероятнее всего обнаружить тайник за изразцом, — захлебываясь от восторга, доложил Геночка, — и пришли к выводу, что его нужно попытаться протолкнуть внутрь или, напротив, выта…щить… Ой, а вы уже?
Аркадий Аполлинариевич неодобрительно покачал седой головой:
— Женщины вечно торопятся как на пожар.
* * *
Когда после совещания Данила Константинович попросил Барчука остаться, это более всего походило на знаменитую сцену из фильма «Семнадцать мгновений весны». И ясно было, что любезный полковник выступит в роли Мюллера.
Николай лихорадочно перебрал в памяти все последние прегрешения, подумал, что бывало и хуже, и, повинуясь приглашающему жесту Бутуза, пересел поближе к нему.
— Коля, — непривычно теплым, неформальным тоном сказал полковник, — ты знаешь, как я к тебе отношусь.
— Такая вот мужская любовь, понимаешь, — не удержался Варчук.
Бутуз взялся за голову.
— Кто тебя выдержит, Коля? — простонал он. — Жена и та сбежала.
Варчук насупился.
— Ладно, ладно, прости. Жена, положим, стерва, каких мало, — вздохнул полковник, осведомленный о перипетиях майорской семейной жизни. — Но и ты тоже хорош. Впрочем, старую собаку новым штукам не научишь, так что воспитывать я тебя не собираюсь, не бойся. Все значительно хуже.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
