Но Брюс в отличие от моего отца стоял передо мной... и о его невиновности речи быть не могло. В конце концов, он тоже бросил меня, не так ли?
Я поставила клетку с Нифкином на пол и повернулась лицом к Брюсу, чувствуя, как ярость мутной волной поднимается из груди к горлу.
– Значит, ты извиняешься? – выплюнула я. Он отступил на шаг.
– Извини, – повторил Брюс, голос его звучал так печально, будто он что-то отдирал от себя. – Я знаю, мне следовало позвонить, но... я просто...
Я прищурилась. Руки его повисли как плети.
– Очень уж многое навалилось. Смерть отца и все такое.
Я закатила глаза, показывая, что я думаю об этой отговорке, давая понять, что нам больше не придется обмениваться трогательными воспоминаниями о Бернарде Губермане.
– Я знаю, какая ты сильная. Я знал, что ты справишься.
– Мне пришлось справляться, не так ли, Брюс? Ты не оставил мне выбора.
– Извини, – вновь повторил он еще печальнее. – Я... я надеюсь, ты будешь счастлива.
– Я вижу, ты просто лучишься добрыми пожеланиями, – фыркнула я. – О, подожди. Я ошиблась. Это всего лишь дымок марихуаны.
Я почувствовала, как какая-то моя часть отделилась от меня, взлетела к потолку и с ужасом и грустью наблюдала за происходящим. «Кэнни, Кэнни, – услышала я тихий голос, – ты же злишься не на него».
– И знаешь, что я тебе скажу? – продолжала я. – Я сожалею, что твой отец умер. Он был мужчиной. А ты, ты мальчишка с большим размером ноги и волосами на лице. И тебе никогда не стать другим. Ты так и останешься третьеразрядным писателем во второразрядном журнале, и только Бог сможет помочь тебе, когда ты толкнешь все воспоминания о нашей с тобой жизни.
Подруга уже подошла, переплела его пальцы со своими, но я продолжала говорить:
– Ты никогда не будешь писать так же хорошо, как я, и ты всегда будешь знать, что лучше меня у тебя никого не будет.
Подруга попыталась встрять, но я не собиралась останавливаться.
– Ты всегда будешь большим придурковатым подростком с кучей кассет в коробках из-под обуви. Парнем, свертывающим самокрутки с травкой. Парнем с пиратскими дисками «The Grateful Dead». Добрый старина Брюс. Да только нельзя до конца жизни оставаться таким же, каким ты был на втором курсе колледжа. Ты не двигаешься вперед, ты стоишь на месте, потому и качество твоей писанины не улучшается. И вот что я тебе скажу. – Я шагнула к нему, чуть ли не уперлась в него животом. – Ты никогда не закончишь свою диссертацию. И так и останешься жить в Нью-Джерси.
Брюс застыл как истукан. У него отвалилась челюсть. Раскрытый рот никак не красил его, подчеркивал безвольный подбородок и сетку морщинок вокруг глаз.
Подруга смотрела на меня снизу вверх.
– Оставьте нас в покое, – пропищала она. Мои новые туфли от «Маноло Блахник» прибавили мне три дюйма роста, и я чувствовала себя могучей амазонкой, которой нет дела до малявки, едва достающей мне до плеча. Я одарила подругу Брюса суровым взглядом: заткнись-и-дай-поговорить-умным-людям, который за долгие годы отточила на брате с сестрой. Задалась вопросом, а слышала ли она о том, что брови можно выщипывать. Но она могла при этом посмотреть на меня и спросить, а слышала ли я о «Слим-Фаст»[72] или о противозачаточных таблетках. И я поняла, что меня это совершенно не волнует.
– Не думаю, что мне есть что тебе сказать, – ответила я, и память тут же услужливо подсказала мне услышанную где-то фразу. – Я не верю, что вину можно возлагать на жертв.
Слова эти вернули Брюса в реальность. Он крепче сжал руку своей подруги.
– Оставь ее в покое.
– О Господи, – вздохнула я. – Да разве я к вам пристаю? – К твоему сведению, – я повернулась к подруге, – я написала ему только одно письмо, когда узнала, что беременна. Одно письмо. И не собираюсь писать второе. У меня достаточно денег, более высокооплачиваемая работа. Это я говорю на тот случай, если он забыл упомянуть об этом, излагая историю наших отношений. Так что я прекрасно без него обойдусь. Надеюсь, вы будете счастливы вместе.
Я подхватила Нифкина, тряхнула своими великолепными волосами и проплыла мимо охранника.
– Я бы обыскала его багаж, – произнесла я достаточно громко для того, чтобы услышал Брюс. – Возможно, он везет с собой травку.
А потом, все еще беременная, я направилась в туалет по малой нужде.
Колени подгибались, щеки горели. «Ха! – думала я. – Ха!» Я поднялась, спустила воду, открыла дверь. И там стояла она, новая подруга, скрестив руки на жалкой груди.
– Да? – вежливо осведомилась я. – Тебе есть что сказать?
Ее рот дернулся. Я обратила внимание, что прикус у нее неправильный.
– Ты думаешь, ты умная? Он никогда по-настоящему не любил тебя. Сказал мне, что не любил. – Ее голос становился все выше, все более походил на писк резиновой игрушки, который раздается, если нажать на нее.
– Ну а ты, конечно, его истинная любовь. – Глубоко в душе я знала, что мне с ней делить нечего, но ничего не могла с собой поделать.
Ее верхняя губа вздернулась кверху, совсем как у Нифкина.
– Почему ты не оставишь нас в покое? – прошипела она.
– Оставить вас в покое? – повторила я. – Оставить вас в покое? Слушай, мы вновь и вновь возвращаемся к этому, но я не понимаю, в чем дело. Я не имею ни к одному из вас ни малейшего отношения. Господи, я даже живу в Филадельфии.
И тут я поняла. Что-то в ее лице подсказало мне.
– Брюс по-прежнему говорит обо мне, да?
Она открыла рот, чтобы ответить. А я решила, что больше не хочу ее слушать. На меня внезапно навалилась усталость. Хотелось поскорее оказаться дома, растянуться на своей постели, уснуть.
– Он не говорит... – начала она.
– На это у меня нет времени, – я начала обходить ее, – мне есть чем заняться.
Я попыталась пройти к двери, но она стояла у раковины, загораживая дорогу.
– Дай пройти, – потребовала я.
– Нет, – ответила она. – Сначала ты меня выслушаешь!
Она подняла руки, схватила меня за плечи, стараясь остановить, чуть тряхнула. Только что я стояла, стараясь протиснуться мимо нее, а в следующее мгновение моя нога поскользнулась на лужице воды. Она подвернулась в щиколотке, разворачивая меня. И я повалилась на бок, ударившись животом о край раковины.
Молнией вспыхнула боль, и я уже лежала на спине, лежала на полу, с лодыжкой, вывернутой под углом, который не сулил ничего хорошего, а она стояла надо мной, дыша как зверь, с пылающими щеками.
Я села, упершись в пол руками, потом ухватилась за раковину, и тут меня скрутила схватка. Посмотрев вниз, я увидела кровь. Немного, но... на восьмом месяце кровь ниже пояса – это лишнее.
Каким-то образом мне удалось подняться. Лодыжка ужасно болела, я чувствовала, как струйки крови бегут по ноге.
